Жильсон - Данте и философия

Жильсон - Данте и философия
Следовало бы набраться умения и написать книгу о Данте и  философии, не затрагивая «Новой жизни». По крайней мере, следовало бы ограничиться в отношении нее самым малым: сказать несколько слов о двух-трех главах этого сочинения, где Данте признается, что философия утешила его, когда он потерял Беатриче. Однако такой путь нам закрыт после того, как на пороге творчества Данте стал на страже новый зверь. Я имею в виду книгу «Данте-теолог». Если о. Мандонне прав, никто до сих пор не понимал образ Беатриче, а следовательно, и «Новую жизнь», которую этот изысканный  персонаж насквозь пронизывает своим светом.
 
Это было бы довольно печальным, но не самым печальным: ведь если согласиться с  выводами о. Мандонне, придется одновременно признать, что «Новая жизнь» от начала и до конца — произведение теолога. Если бы это было так, это неизбежно отразилось бы на всем, что можно помимо этой книги сказать о философии Данте, и не только о философии, но также об истории его личности, о его жизни, о нем самом.  Коротко говоря, отныне было бы невозможно проникнуть в  творчество поэта, не объяснившись сначала с теологом, притязающим на привилегию быть в этом творчестве вожатым. Можно принимать или отвергать совершенно новую Беатриче в толковании о. Мандонне, но нельзя отмахнуться от нее.
 

Этьен Жильсон - Данте и философия

 
Пер. с французского Г.В. Вдовиной
М.:  Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2010. 384 с.
ISBN 978-5-94242-053-6
 

Этьен Жильсон - Данте и философия - Содержание

 
Предисловие
 
Глава первая Священнослужение Данте и метаморфозы Беатриче
  • I. — Беатриче — теология
  • II. — Беатриче — число
  • III. — Беатриче — крещение
  • IV. — Беатриче — пострижение
  • V. — Беатриче — низший чин
  • VI. — Беатриче — вервь
  • VII. — Беатриче — епископ. Смерть Беатриче
  • VIII. — Беатриче — Свет Славы
  • IX. — Миссия Беатриче
  • X. — Преображение Беатриче
Глава вторая Данте и философия в «Пире»
  • I. — La Donna Gentile
  • II. — Первенство этики
  • III. — Трансцендентность теологии
  • IV. — Пределы метафизики
  • V. — Первенство созерцания
  • VI. — Философ и император
  • VII.--Дух«Пира» 
Глава третья Философия в «Монархии»
  • I. — Цель человеческого рода
  • II. — Необходимость монархии
  • III. — Независимость империи
  • IV. — Два Блаженства
  • V. — Положение Данте в истории
Глава четвертая Философия в «Божественной комедии»
  • I. — Томизм Данте
  • A. — Число Беатриче
  • B. — Глагол «улыбаться»
  • C. — Символика «intelletto»
  • D. — Символика «воли»
  • E. — Действующие лица священной Поэмы
  • F — Голос святого Фомы
  • II. — Критика нищенствующих орденов
  • III. — Премудрость Соломона
  • IV. — Символизм Сигера Брабантского
Пояснения
  • I. — Поэты и их музы
  • II. — О двух родах символов у Данте
  • III. — О политическом и религиозном идеале Данте
  • IV - Об аверроизме Сигера Брабантского
  • V — О томизме Сигера Брабантского 

Этьен Жильсон - Данте и философия - Предисловие

 
Цель этой книги — определить позицию или последовательные  позиции Данте в отношении к философии. Другими словами, речь пойдет о том, чтобы выяснить, какую природу, функцию и место признавал Данте за этим видом познания в ряду прочих видов  человеческой деятельности. Мы не ставим перед собой задачи  раскрыть, классифицировать и систематизировать многочисленные философские идеи Данте, ни тем более доискиваться их истоков или устанавливать, какое доктринальное воздействие они оказали на формирование мышления Данте. Всё это важные проблемы, отчасти уже исследованные: не проходит и года, чтобы замечательные эрудиты не сообщили нам по этому поводу чего-либо нового.  Однако наша проблема имеет совершенно другой характер и потому с необходимостью требует другого метода, нежели прилагаемый к названным проблемам. Несомненно, здесь, как и везде, анализ  текстов должен идти впереди; но мы удерживаем из них не столько  содержание, то есть формулируемую в них философию1, сколько то, что они говорят нам о дантовской манере мыслить философию и пользоваться ею. К тому же, если не ошибаюсь, именно в этом  пункте заключается подлинная философская оригинальность Данте.
 
Обстоятельства, вовлекшие нас в это исследование,  представляют лишь частный интерес, и читатель ничего не выиграет от знакомства с ними. Но он имеет право на некоторые пояснения  относительно манеры, в которой мы вели это исследование. Читать Данте — радость. Писать о Данте — наслаждение, потому что для этого нужно самым внимательным образом его перечитывать. Но вот усилие, необходимое для объяснения того, что при этом понято, уже гораздо труднее; возможны колебания между двумя  совершенно разными способами объяснения, каждый из которых имеет свои преимущества и недостатки. Первый способ состоит в том, чтобы просто рассказывать, как ты понимаешь Данте, не заботясь о том, что об этом предмете писали другие. Так получаются краткие,  простые, даже не лишенные элегантности книги, которые, как  можно предполагать заранее и независимо от степени их ценности, не окажутся чересчур обременительными для читателя. К несчастью, такая манера не вполне честна сама по себе и не слишком  плодотворна по своим отдаленным результатам.
 
Всякий, кто говорит о Данте, неизбежно держит в памяти то, что уже было сказано о нем раньше выдающимися комментаторами. Стало быть, существует долг, который нужно признать; а как это сделать, если не скромно поставить себя после предшественников, то есть сознаться в  диалоге с ними, а не изображать обособленность, в которую всё равно никто не поверит? Кроме того, даже если удастся написать одну из тех книг, внешняя оригинальность которых маскирует их  полную произвольность, возможно ли сегодня занять определенную позицию по любой проблеме, связанной с Данте, чтобы  искушенный читатель не вспомнил тотчас о других решениях, по  видимости заранее ее развенчивающих? Замалчивать эти другие решения означает отказываться от обоснования собственного тезиса, а  воспроизводить их, чтобы обсуждать одно за другим, — занятие  бесконечное и утомительное; к тому же в результате Данте окажется погребенным под такими завалами чуждого его труду материала, что и автор, и читатели в конце концов перестанут понимать, о чем и ком идет речь.
 
Таким образом, нам неизбежно пришлось искать компромисс между этими двумя методами, — иначе говоря, отбирать среди  подлежащих обсуждению толкований Данте такие, истинность  которых непосредственно влекла бы за собой радикальную ложность нашего толкования. Так на передний план вышел общий тезис, который отстаивает о. Пьер Мандонне в книге «Данте-теолог». Мы будем обсуждать его с настойчивостью, которую многие читатели, боюсь, сочтут досадной. Однако те, кто читал книгу о. Мандонне, прекрасно знают, как тесно в ней всё увязано, и нужно шаг за  шагом распутывать плотную ткань аргументации автора, если мы не хотим, чтобы нить, по видимости поддавшаяся в одном месте, не удерживалась тысячью переплетений в других местах. По крайней мере, да будет мне позволено сказать, что кажущийся избыток  полемики на самом деле объясняется тем, что мы считали  невозможным ее избежать, не отказываясь одновременно от обоснования предлагаемой в этой книге интерпретации Данте. 
 
Что касается  самой интерпретации, было бы нетрудно вообразить более простые варианты, — но, может быть, не удалось бы найти другого столь же простого и столь же экономного варианта, который бы лучше  согласовывался с самими текстами, взятыми в их буквальном  смысле. Конечно, нельзя забывать, что предметом этой книги является одно из величайших имен в истории литературы; но, коль скоро дело касается идей Данте, их нужно определить с той поистине скрупулезной строгостью, какой требует анализ идей. Философу, говорящему о литературе, порой не достает вкуса; литератору,  говорящему о философии, порой не достает точности. Помогая друг другу, мы сможем, вероятно, приблизиться к тому благодатному  состоянию, когда чем лучше понимаешь, тем больше любишь, и чем больше любишь, тем лучше понимаешь. Для великих писателей это не менее важно, чем для нас: ведь их идеи составляют часть их искусства, и если то, что они говорят, не отделимо от того, как они говорят, то в этом и заключается их величие.
 
Само собой разумеется (но, вероятно, лучше сказать об этом), что предлагаемая книга не претендует быть трудом специалиста по Данте. К сожалению, любить чужой язык — пусть даже так сильно, как я люблю итальянский, — не равнозначно тому, чтобы знать его. Будучи знаком с итальянским языком лишь в той мере, в какой это необходимо для всякого уважающего себя французского историка, я неизбежно должен был допускать ошибки. Прошу за них  извинения, и особенно за те из них, которые всего досаднее: ошибки, допущенные, возможно, при попытке поправить более знающих людей. Что касается безбрежного моря литературы о Данте, я не могу не испытывать головокружения, когда думаю о нем. Нельзя открыть итальянского журнала, не сказав себе: вот еще одна книга, еще одна статья, которую я должен был бы прочитать, прежде чем высказываться по этому вопросу!
 
Мне кажется, что из этого океана комментариев я исследовал обширные области; но я понимаю, что в действительности изученное мною — лишь крупица целого. Это еще один повод выразить благодарность итальянским  наставникам, без которых я не смог бы не только завершить эту работу, но даже приступить к ней. Если бы не опасение, что ответственность за мои просчеты возложат на других, я бы рассказал, насколько  обязан в своих исследованиях о Данте знатокам, чьи труды служили мне ориентирами: это Фердинандо Нери, чьи «Дантовские чтения» некогда открыли мне, что значит для итальянца понимать Данте; затем Луиджи Пьетробоно, Франческо Эрколе и Бруно Нарди, чьи исследования никогда не покидали надолго моего стола, пока я  писал эту книгу.
 
Но прежде всего я должен сказать об учителе из учителей: о  Микеле Барби, чья бездонная эрудиция, тонкость ума и точность  суждений так часто наставляли меня в том, чего я не знал,  предостерегали против ошибок, которые я готов был совершить, и исправляли уже допущенные ошибки. Его имя читатель будет встречать в  постраничных сносках, но гораздо реже, чем следовало бы. Даже там, где я расхожусь с ним, именно ему я обязан тем, что отважился это сделать. Нет таких известных или предполагаемых обстоятельств, которые могли бы освободить меня от этого долга благодарности и от обязанности публично признать его.
 
Париж, 10 мая 1939 г. 
 
 

Категории: 

Ваша оценка: от 1 до 10: 

Ваша оценка: Нет Average: 2 (1 vote)
Аватар пользователя Андрон