Эрман - Зарождение христологии

Барт Эрман - Как Иисус стал Богом

 

Барт Эрман - Как Иисус стал богом

 
Bart D. Ehrman - How Jesus Became God: The Exaltation of a Jewish Preacher from Galilee
Барт Эрман; [пер. с англ. С. Горячевой]
Москва : Эксмо, 2016. — 576 с.
Религиозный бестселлер
ISBN 978-5-699-70880-2
 

Барт Эрман - Как Иисус стал богом - Глава 6 - Зарождение христологии: Христос, вознесенный на небо

 
Когда, еще в средней школе, я стал серьезно относиться к своей христианской вере, это довольно сильно повлияло на мою светскую жизнь — не сразу, но со временем. Мой первый серьезный роман был с девушкой по имени Линн, за которой я начал ухаживать, будучи студентом-второкурсником, за год до того, как я «возродился в вере». Линн была чудесным человеком — умная, привлекательная, забавная, любящая. Кроме того, она была еврейкой. Я не уверен, что был знаком с кем-то из евреев до нее, но не припомню, чтобы наши религиозные взгляды оказывали сколько-нибудь значительное влияние на наши отношения — если оказывали вообще. Я служил алтарником в одном из приходов Епископальной церкви, а она каждую субботу посещала синагогу — или, по крайней мере, я так предполагал. Не помню, была ли ее семья религиозной в традиционном смысле слова — имея в виду посещение богослужений или даже соблюдение еврейских праздников. На мой взгляд, они были скорее секулярными евреями. Откровенно говоря, в то время, когда речь шла о подружке, у меня на уме были другие вещи, а не альтернативные религиозные практики.
 
Линн была одной из трех дочерей, живших с матерью-одиночкой. Они были для меня все равно что семьей — где-то между сердцевиной и верхними слоями среднего класса, разделявшими те же ценности и взгляды на жизнь, что и я. Линн и я испытывали чрезвычайно сильное притяжение друг к другу и, как следствие, проводили много времени вместе, а наши отношения во время моей учебы на втором курсе становились все серьезнее. Но затем грянула катастрофа. (Сказать по чести, я тогда слабо представлял себе, что такая катастрофа возможна.) Маме Линн предложили лучшую работу в Топике, штат Канзас, и они намеревались переехать туда из Лоренса. Ее мама и я всегда отлично ладили друг с другом, но тут она осталась непреклонной: несмотря на то что эти города находились примерно в сорока километрах друг от друга, переезд должен был положить конец нашим «прогулкам вместе» (как мы тогда это называли). Нам предстояло встретить других людей и жить каждому своей жизнью. Так мы и поступили. Сердце мое было разбито, но жизнь продолжалась.
Вскоре после этого я «возродился в вере». Линн и я продолжали общаться по телефону, а время от времени даже виделись друг с другом. Я очень живо помню тот разговор, который состоялся между нами вскоре после того, как я «принял Христа». Я пытался убедить ее, чтобы она тоже попросила Иисуса войти в ее сердце. Она, понятно, пришла в замешательство, в немалой степени потому, что я сам не имел представления, о чем говорил. В самом конце долгой беседы, в течение которой я пытался объяснить ей это на уровне любителя, она спросила: «Но если в моей жизни уже есть Бог, зачем мне нужен Иисус?». Я не знал, что ответить. Ее вопрос поставил меня в тупик. Определенно карьера богослова была для меня не самым лучшим выбором.
 
Вопрос Линн не поставил бы в тупик самых ранних христиан. Напротив, первые последователи Иисуса имели четкое представление о том, кем был Иисус и почему он был так значим. Одного взгляда на исторические свидетельства достаточно, чтобы показать: они не только постоянно говорили о нем, но и находили с течением времени все более возвышенные определения для него, все более возвеличивали его роль. В конце концов они пришли к убеждению, что он был Богом, спустившимся на землю.
Но что именно говорили о нем первые христиане сразу после того, как он был воскрешен из мертвых? В этой главе я рассмотрю самые ранние христологические системы — то есть взгляды на Христа, — которых придерживались его первые последователи.
 

Верования первых христиан

 
Для целей данной дискуссии я использую термин христианин в его простейшем значении — человек, который после жизни Иисуса пришел к убеждению, что он был Христом Божьим и твердо решил принять принесенное им спасение и следовать за ним. Я не думаю, что этот термин приложим к последователям Иисуса до его смерти, но, используемый подобным образом, он может быть отнесен к тем из них, кто уверовал в его воскресение из мертвых и считал его особым избранником Божьим, который должен был принести спасение.
Первыми, кто пришел к этому убеждению, были собственные ученики Иисуса — или по крайней мере часть из них — а также, возможно, другие люди из числа его галилейских последователей, включая Марию Магдалину и еще нескольких женщин. Как оказалось, очень трудно установить, во что именно верили эти люди, как только они приняли идею, что Иисус восстал из мертвых, — в немалой степени потому, что от них до нас не дошло никаких сочинений, а точнее, вообще никаких сочинений, относящихся к первым двум десятилетиям христианского движения.
 

Старейшие из христианских источников, дошедших до нас

Самый ранний христианский автор, текстами которого мы располагаем, — апостол Павел. Первое из сохранившихся посланий Павла (вероятно, Первое послание к Фессалоникийцам) написано скорее всего в 49 или 50 году, то есть спустя полных двадцать лет после распятия Иисуса. Вначале Павел не принадлежал к кругу апостолов и не только не поддерживал их движение, но, напротив, преследовал их. Когда, спустя два или три года после смерти Иисуса — скажем, в 32 или 33 году н. э. — Павел впервые услышал о евреях, почитавших Иисуса (распятого человека!) как Мессию, он яростно отвергал их взгляды и устроил на них гонения. Однако затем, в результате одного из поворотных пунктов в религиозной истории человечества — пожалуй, самого значительного из известных нам обращений, — Павел из жестокого гонителя христиан превратился в одного из их самых стойких и убежденных сторонников. В итоге Павел стал ведущим оратором, миссионером и богословом во вновь зародившемся христианском движении. Впоследствии он утверждал, будто это произошло потому, что спустя долгое время после смерти Иисуса он увидел его живым и пришел к заключению, что Бог воскресил его из мертвых.
 
Павел верил, что он был лично призван Богом вести миссионерскую деятельность среди неевреев, убеждая этих «язычников» в том, что их собственные боги были мертвы, бездушны и бесполезны, но что Бог Иисуса был тем, кто сотворил этот мир и вошел в историю ради его искупления. Только вера в Мессию могла оправдать человека перед Богом, ибо Мессия умер за грехи остальных, а Бог, желая показать, что его смерть действительно принесла искупление, воскресил его из мертвых. Безусловно, величайшим вкладом Павла в богословие его времени было его твердо отстаиваемое убеждение, что спасение во Христе относится ко всем людям, все равно, иудеям или язычникам, на одном и том же основании: вере в смерть и воскресение Иисуса. Принадлежность к еврейству не имела к этому никакого отношения. Разумеется, евреи оставались «избранным народом», а иудейское Писание было откровением от Бога. Но язычнику не нужно было становиться иудеем с тем, чтобы получить спасение через смерть и воскресение Мессии. Безусловно, для Павла спасение было «от иудеев», ибо Иисус, помимо всего прочего, был еврейским Мессией. Но как только это спасение пришло в мир, оно в равной степени принесло благо всем, а не только евреям. Именно такого рода спасение было запланировано извечно Богом для всех народов.
 
В качестве христианского миссионера Павел путешествовал из одного городского центра в другой, проповедуя свое благовестие и основывая церкви в различных частях Средиземноморья — в особенности в Малой Азии (современная Турция), Македонии и Ахайе (современная Греция). Как только христианская община была основана и твердо стояла на ногах, он отправлялся в другой город, чтобы основать общину и там, после чего двигался дальше. Когда Павел слышал из той или другой общины новости о возникших там проблемах, он писал местным христианам, чтобы дать им дальнейшие наставления, во что им следует верить и как им следует себя вести. Послания Павла, включенные в Новый Завет, дают нам некоторые примеры подобной корреспонденции. Как я уже указывал, Первое послание к Фессалоникийцам было, вероятно, написано первым. Остальные письма были написаны в течение последующего десятилетия, то есть в 50-е годы н. э. Из тринадцати посланий в Новом Завете, подписанных именем Павла, по мнению критически настроенных исследователей, Павел в действительности написал только семь — Послания к Римлянам, Первое и Второе послания к Коринфянам, к Галатам, к Филип-пийцам, Первое послание Фессалоникийцам и к Филимону (все прочие были написаны поздними последователями Павла в других обстоятельствах). Эти послания называются бесспорными посланиями Павла, так как почти никто не оспаривает авторство апостола.1 Данные сочинения — самые ранние, принадлежащие перу одного из первых христиан.
 
Послания Павла чрезвычайно ценны для выяснения того, что апостол думал и что происходило в христианских церквах в его дни. Но что если мы хотим узнать не только то, что происходило в основанных Павлом церквах, скажем в 55 году н. э., то есть спустя двадцать пять лет после смерти Иисуса, или как община Матфея понимала Иисуса примерно в 85 году н.э., спустя пятьдесят пять лет после его смерти? Что, если мы хотим узнать, во что верили самые ранние христиане, скажем, в 31 или 32 году, спустя год или два после распятия?
Это определенно представляет собой крупную проблему, поскольку, как я уже говорил, до нас от этого времени не дошло никаких сочинений. И единственная книга Нового Завета, которая предположительно сообщает о том, что происходило на раннем этапе христианской истории — книга Деяния апостолов — была написана около 80-85 годов, то есть опять же на пятьдесят или пятьдесят пять лет позже того периода, который нас больше всего интересует. Более того, автор книги Деяния, которого мы по-прежнему будем называть Лукой, поступал так, как поступали все историки его времени: он излагал свой рассказ в свете собственных верований, взглядов и интерпретаций, и все это, вместе взятое, повлияло на подачу им материала — значительную часть которого он, без сомнения, заимствовал у христианских рассказчиков, существовавших задолго до него — вследствие чего рассказы о первых годах веры подверглись изменению и приукрашиванию.
 
Учитывая положение дел с источниками, как мы можем выявить самые ранние формы христианских верований, до появления первых из дошедших до нас писаний? Оказывается, такой способ есть. И он связан с пассажами того рода, о котором я уже упоминал раньше: долитературными традициями.
 

Долитературные традиции: выявляя источники, стоящие за источниками

 
Самый первый докторский семинар, который я посещал, будучи выпускником, назывался «Символы веры и гимны в Новом Завете». Профессора звали Пол Мейер. Он был эрудированным и высокообразованным специалистом по Новому Завету, уважаемым всеми ведущими специалистами своего времени за удивительную тщательность, с которой он занимался экзегетическими исследованиями и, как следствие, за необычайно глубокое проникновение в контекст Нового Завета.
Идея, лежавшая в основе курса, заключалась в том, что ряд пассажей в Новом Завете — в особенности в некоторых посланиях, а также в книге Деяния — представляют собой остатки гораздо более древних традиций, относящихся к первым десятилетиям христианского движения. На занятиях мы называли эти долитературные традиции гимнами и символами веры (напомню, что слово долитературнмй означает, что данные традиции были сформулированы и передавались в устной форме до того, как они были записаны авторами, чьи сочинения до нас дошли). Исследователи уже давно предположили, что некоторые из этих традиций исполнялись во время самых ранних христианских богослужений (гимны) или же представляли собой вероисповедные формулы (символы веры), произносимые в литургической обстановке — например, во время крещения или еженедельной службы.
 
Ценность выделения таких долитературных традиций заключается в том, что они дают нам доступ к тому, во что христиане верили и как они прославляли Бога и Христа до того, как были написаны самые ранние сочинения, дошедшие до нас. Некоторые из этих долитературных традиций, вполне вероятно, могут относиться к периоду через десять лет или даже раньше после того, как последователи Иисуса уверовали в то, что он был воскрешен из мертвых.
 
В Новом Завете не так просто обнаружить места, где сохранились долитературные традиции, но, как правило, есть несколько указаний. Не каждый символ веры (или гимн, или поэма) обладают всеми этими чертами, но наиболее четко выделяемые традиции имеют большинство из них. Во-первых, такие традиции склонны представлять собой самодостаточные единицы — то есть вы можете извлечь их из литературного контекста, в котором они находятся теперь, и, тем не менее, они сами по себе будут звучать осмысленно. Эти традиции часто тщательно структурированы в литературном отношении, например представляют собой поэтические строфы, или же отдельные строки в них могут соотноситься по смыслу с другими. Иными словами, эти традиции могут быть сильно стилизованы. Далее, в них часто обнаруживаются слова и фразы, которые автор, в чье сочинение они включены, не предпочитает или не использует вовсе (тем самым доказывая, что их, вероятно, написал не он). Что еще удивительнее, такие долитературные традиции нередко выражают богословские взгляды, которые более или менее отличаются от тех, что можно найти в остальных сочинениях данного автора. Вы сами можете видеть, как эти черты наводят на мысль, что традиция не берет свое начало в сочинениях этого автора: ее стиль, слова и идеи отличны от тех, которые встречаются в других его произведениях. Более того, в некоторых случаях эта самодостаточная единица, идентифицированная как таковая, не очень хорошо вписывается в свой нынешний литературный контекст — возникает впечатление, что ее сюда «пересадили». И часто, если вынуть эту единицу из контекста и затем прочитать контекст без нее, то данный фрагмент сочинения не только осмыслен, но и ход мысли остается идеальным, как если бы в нем ничего не было пропущено.
 
В главе 4 мы рассмотрели один из таких фрагментов долитературной традиции: 1 Кор 15:3-5. Эти стихи, как мы уже видели, отвечают нескольким из приведенных мной выше критериев: они образуют тщательно структурированный символ веры из двух частей, каждая часть состоит из четырех строк, которые соотносятся по смыслу друг с другом (между первой и второй частью), и они содержат определенные ключевые слова, которые не встречаются в остальных Павловых посланиях. Павел почти наверняка цитирует более раннюю вероисповедную формулу.
 
Есть и другие подобные долитературные традиции как в посланиях Павла, так и в книге Деяния апостолов. Поразительно, что ряд из них выражают хри-стологические взгляды, не соответствующие взглядам самого Павла или автора книги Деяния. По мнению широкого круга библеистов, эти точки зрения весьма древние.2 По сути, они могут представлять собой изначальные взгляды самых ранних христиан, взгляды, восходящие к тому времени, когда последователи Иисуса уверовали, что он был воскрешен из мертвых. Эти конкретные долитературные традиции едины в своей точке зрения: в них говорится, что Христос по воскресении был вознесен на небеса и стал Сыном Божьим на этой стадии своего существования. На их взгляд, Иисус не был изначально Сыном Божьим, посланным с небес на землю; он был человеком, в конце своей земной жизни вознесенным, чтобы стать Сыном Божьим, и именно там и тогда он сделался божественным существом.
Вознесение Иисуса
 
Мы обнаруживаем этот взгляд на Христа, бесспорно являвшийся фрагментом древнейших символов веры, во всех посланиях Павла, а также в некоторых речах в Деяниях апостолов.
 

Рим 1:3-4

Отрывок Рим 1:3-4, по-видимому, содержит вероисповедную формулу, возникшую еще до Павла, помещенную в начале самого длинного и, пожалуй, самого важного послания апостола Павла. Как я уже говорил, обычно послания Павла адресованы церквам, основанным им самим, с тем, чтобы помочь им разобраться с различными проблемами, возникшими в его отсутствие. Единственное исключение — Послание к Римлянам. В этой корреспонденции Павел прямо указывает на то, что он не только не был основателем данной христианской общины, но и никогда прежде не посещал Рим. Однако он планирует сделать это сейчас. Павел хочет распространить христианскую миссию еще дальше на запад — вплоть до Испании, которая для большинства людей того времени, живших в Средиземноморском регионе, была «краем земли». Павел был человеком амбициозным. Он верил, что сам Бог призвал его распространять Благую весть по всем странам, и, следовательно, его долг — отправиться так далеко, как только было возможно с точки зрения человека его эпохи и культуры, то есть в Испанию.
 
Однако Павел нуждался в поддержке своей миссии, а церковь в Риме была одним из очевидных мест, где он мог ее получить. Это была крупная церковь, расположенная в столице империи, которая могла служить воротами на запад. Мы не знаем, кто и когда основал церковь в Риме. Более поздняя традиция утверждала, будто она была основана ближайшим учеником Иисуса Петром, который предположительно стал здесь первым епископом (и, следовательно, первым «папой»). Но это представляется маловероятным. Павел дает нам первое сохранившееся свидетельство того, что церковь в Риме вообще существовала, и он передает приветствия большому количеству людей, которых он знает, но ни разу не упоминает Петра. Трудно представить себе подобное, если Петр действительно находился там, а тем более, если он был главой местной церкви.
 
Павел пишет Послание к Римлянам с тем, чтобы заручиться поддержкой жителей столицы империи своей миссии. Причина, по которой ему пришлось написать такое длинное письмо, чтобы достичь своей цели, становится ясной из самого текста письма. Христиане в Риме не имеют полных и точных сведений, в чем заключается сущность миссии Павла, и более того, по-видимому, слышали некоторые обескураживающие мнения касательно его взглядов. Чтобы исправить положение, Павел и пишет к ним послание. Его задача — объяснить как можно полнее и яснее, что именно он проповедует в качестве своего благовестил. Вот почему это послание столь ценно для нас сегодня. Оно не просто обращается к той или иной проблеме, возникшей в основанных Павлом церквах. Оно призвано служить выражением основополагающих элементов евангельской вести Павла, в его попытке исключить любое непонимание среди христиан, которые относились к его взглядам с некоторым недоверием.
В подобной ситуации всегда очень важно начать продолжительный разговор в правильном ключе. И потому вступление к Посланию к Римлянам апостола Павла выглядит так:
 
Павел, раб Христа Иисуса, призванный апостол, избранный для Евангелия Божия, которое Он прежде обещал чрез Своих пророков в Святых Писаниях: о Сыне Своем, родившемся от семени Давидова по плоти, поставленном Сыном Божиим в силе, по духу святости, в воскресении из мёртвых, об Иисусе Христе, Господе нашем (Рим 1:1 -3).
 
Как и во всех своих посланиях, в этом письме Павел сначала называет себя по имени и говорит несколько слов о том, кто он, — раб и апостол Христа, призванный проповедовать Евангелие. Возможно, Павел высказывается в таком духе потому, что у него имелись оппоненты, обвинявшие его в том, что он — лжепророк, эгоцентричный и стремящийся к власти за счет других. Но в действительности он только служит Христу и глубоко предан делу распространения евангельской проповеди. Это благовестие, как он утверждает, есть исполнение обетовании, данных в иудейских Писаниях. Как станет ясно из остальной части Послания к Римлянам, это ключевое утверждение именно потому, что оппоненты Павла обвиняли его в проповеди антииудейского Евангелия. Павел действительно настаивал на том, что язычники могут оправдаться перед Богом, не становясь иудеями. Но разве это не умаляет привилегии иудеев как избранного народа Божьего и не лишает благовестил его еврейских корней? Только не для Павла. Его Евангелие — это именно то благовестие, которое проповедовали иудейские пророки в своих Писаниях. И затем Павел разъясняет, что представляет собой его весть. Именно здесь, в стихах 3 и 4 вступления к посланию, содержится вероисповедная формула, в которой исследователи уже давно распознали долитературный символ веры, цитируемый Павлом.
 
В отличие от остальной части Послания к Римлянам, эти два стиха четко структурированы и хорошо сбалансированы, представляя собой две отдельные единицы или части мысли, в которых три утверждения в первой части соотносятся с тремя утверждениями во второй, — по аналогии с тем, что мы уже наблюдали в случае с символом веры в Первом послании к Коринфянам. Непосредственно перед вероисповедной формулой Павел говорит, что речь пойдет о Сыне Божьем, а сразу же после нее упоминает «Господа Иисуса Христа». Если расположить стихи между этими двумя утверждениями в виде поэтических строк, они выглядят следующим образом:
 
А1 родившемся
А2 от семени Давидова A3 по плоти, Б1 поставленном
Б2 Сыном Божиим в силе,
БЗ по духу святости, в воскресении из мёртвых
 
Первое утверждение в той части, которую я обозначил буквой Л, соотносится с первым утверждением в части Б: Иисус родился (от семени Давидова) и Иисус был поставлен (Сыном Божьим). То же и в случае со вторым утверждением: от семени Давидова (= человеческий Мессия) и Сын Божий в силе (= вознесенный на небо божественный Сын). И с третьим: по плоти и по духу святости. Это последнее утверждение в части Б длиннее, чем соответствующее ему утверждение в части А, ибо «плоть» включает в себя как мир, в котором Иисус существовал, так и способ, которым он вошел в него: он существовал в плотской, земной сфере, поскольку был рожден как человек. Все это передается выражением «по плоти». Чтобы сделать контраст полным, автору символа веры — кем бы он ни был — снова понадобилось указать на противоположную сферу и противоположный способ, которым Иисус вошел в нее: это сфера «духа святости», и он вошел в нее после воскресения из мертвых. Таким образом, стих A3 говорит о том, как он появился на свет в этом мире, где он был Мессией, а БЗ — о его возвращении к жизни в духовном мире, где он стал могущественным Сыном Божьим. Единственное выражение, которое, по-видимому, не требуется для того, чтобы соотнести две части, это — «в силе», и среди исследователей широко бытует убеждение, что эти слова добавил к символу веры сам Павел.3
 
Из этой вероисповедной формулы видно, что Иисус — не просто человеческий Мессия и не просто Сын Бога Всемогущего. Он и то и другое одновременно, в двух фазах: сначала он Мессия из рода Давидова, предсказанный в Писаниях, а затем — вознесенный на небо божественный Сын.
 
То, что Павел здесь цитирует символ веры, существовавший до него, стало ясно исследователям довольно давно. Во-первых, как мы уже видели, этот отрывок имеет четкую структуру, без единого лишнего слова, что совершенно не похоже на то, как обычно пишется проза, а также на другие утверждения, которые Павел делает в данном контексте. Более того, хотя этот пассаж очень короткий, он содержит несколько слов и идей, которые нигде больше у Павла не встречаются. Так, ни в одном из своих семи бесспорных посланий Павел не использует фразу «от семени Давидова»; по сути, он нигде больше не упоминает, что Иисус был потомком Давида (что было, конечно, необходимым требованием для земного Мессии). Нигде больше он не использует выражение «дух святости» (применительно к Святому Духу). И нигде больше он не говорит о том, что Иисус стал Сыном Божьим в воскресении из мертвых. В двух коротких стихах содержится довольно много терминов и идей, отличающихся от Павловых. Это можно лучше всего объяснить, если он цитирует более раннюю традицию.
 
Более того, эта ранняя традиция придерживается иной точки зрения на Христа, чем та, которую развивает Павел в своих сохранившихся посланиях. Здесь, в отличие от посланий Павла, подчеркивается земное мессианство Иисуса как потомка царя Давида. Что еще поразительнее — и на чем я чуть позже остановлюсь подробнее — особо выделяется также мысль, что Иисус был поставлен Сыном Божьим в момент воскресения. Кроме того, интересно отметить — с целью показать, что Павел цитирует здесь уже существовавший до него символ веры — что если изъять эти стихи из контекста, ход мысли по-прежнему остается безупречным, словно в нем нет никаких пропусков (тем самым показывая, что данный фрагмент представляет собой вставку): «Павел, раб Христа Иисуса, призванный апостол, избранный для Евангелия Божия, которое Он прежде обещал чрез Своих пророков в Святых Писаниях: о Сыне Своем... Иисусе Христе, Господе нашем».
 
Итак, Павел, судя по всему, цитирует здесь более раннюю традицию. Но насколько она ранняя, и почему Павел цитирует ее? Эта традиция, вероятно, представляет собой одну из старейших вероисповедных формул, сохранившихся в христианских писаниях. Несколько черт в этом символе веры свидетельствуют о его древности. Первая из них — это акцент на земном мессианстве Иисуса как потомка Давида, точка зрения, которая нигде больше не упоминается в посланиях Павла, нашего самого раннего христианского автора. Как мы уже видели в главе 3, есть веские основания полагать, что эта точка зрения на Иисуса уже циркулировала среди его сторонников во время его земной жизни. Иисус был тем, кто должен был прийти, чтобы исполнить мессианские пророчества Писания. Самые первые последователи Иисуса продолжали думать о нем в том же духе даже после его смерти. Для них его воскресение подтвердило, что даже невзирая на то, что Иисус не одержал победу над своими политическими противниками (как это ожидалось от Мессии), Бог удостоил его особой милости, подняв из мертвых. То есть он действительно был Мессией. Этот взгляд подчеркивается в первой части символа веры как одна из двух важнейших вещей, которые о нем следовало сказать.
 
Вторая ключевая особенность этого символа веры — утверждение, что Иисус был вознесен в момент своего воскресения. Поразительно то, что, как говорит Павел, это произошло «по духу святости». Эта фраза не только не встречается больше нигде у Павла, но она представляет собой то, что специалисты называют семитизмом. В семитских языках, таких, как иврит или арамейский (язык Иисуса и его учеников), сочетание существительного с прилагательным строится иначе, чем в других языках, например в английском. В этих языках подобная конструкция передается сочетанием двух существительных, иногда связанных предлогом, который служит показателем родительного падежа. Например, если вы хотите сказать на одном из семитских языков «праведный путь», то скажете «путь праведности», а вместо «Святой Дух» — «Дух святости». Данный символ веры содержит явный семитизм, что делает весьма правдоподобным предположение, что он был изначально сформулирован в среде последователей Иисуса в Палестине, говоривших на арамейском языке. А это означает, что он представляет собой очень древнюю традицию, восходящую к самым первым годам в Палестине после того, как последователи Иисуса впервые уверовали, что он был воскрешен из мертвых.
 
В этой связи особенно поразительно то, что эта древняя традиция воспринимала Иисуса как Сына Божьего. Как я уже неоднократно подчеркивал, если кто-то говорит, что Иисус — Бог или Сын Божий, или божественное существо, важно спросить — «в каком смысле?» Здесь точка зрения предельно ясна: Иисус был «поставлен» (или «объявлен») Сыном Божьим, когда он был воскрешен из мертвых. Я отметил, что Павел, по всей вероятности, сам добавил к символу веры фразу «в силе» — то есть теперь Иисус был создан как Сын Божий «в силе» во время воскресения. Возможно, Павел захотел добавить эту фразу потому, что, в соответствии с его собственным богословием, Иисус был Сыном Божьим и до воскресения, но после него он был вознесен до еще более высокого положения (как мы увидим подробнее в следующей главе). Однако для первоначального составителя этого символа веры дело обстояло иначе. Для него Иисус в течение его земной жизни был Мессией из дома Давидова, но во время воскресения он был поставлен гораздо выше. Воскресение было вознесением Иисуса до божественного статуса.
 
Я задавался вопросом, зачем Павлу понадобилось цитировать этот краткий символ веры в самом начале своего Послания к Римлянам. Важно помнить, что Павел пишет своим адресатам, дабы исключить любое непонимание в отношении самого себя и своего благовестил, изложив свои взгляды перед римлянами, которые, возможно, имели на их счет определенные подозрения. Если такое толкование верно, то у Павла есть основания процитировать этот символ веры — который мог быть очень древним и широко известным в христианских кругах по всему Средиземноморью.
 
Не исключено, что эта вероисповедная формула могла уже давно быть принята как выражение стандартного христианского взгляда на то, кем был Иисус: земным Мессией, произошедшим от Давида, и небесным Сыном Божьим, вознесенным в момент своего воскресения. Следовательно, Павел решил процитировать этот символ веры именно потому, что он пользовался широкой известностью и воплощал в себе с идеальной точностью ту общую веру, которую Павел разделял с христианами Рима. Как выясняется, точка зрения самого Павла была несколько иной и более усложненной, но как добрый христианин он, безусловно, мог подписаться под основным содержанием этого символа веры, который подтверждал, что в момент воскресения с Иисусом произошло нечто важное. Он был возвышен до положения власти и величия, сделавшись не просто земным Мессией, но небесным Сыном Божьим.
 
Эта весть должна была вызвать особый отклик у христиан Рима. Важно помнить, что римский император, который также проживал в столице, почитался многими людьми по всей империи как «сын Бога» — то есть как сын обожествленного Цезаря, своего предшественника. Как мы уже видели, только два человека в империи назывались именно сыновьями Бога — одним из них был император, а другим — Иисус. Данный символ веры показывает, почему Иисус заслуживал столь высокого титула: Бог сделал его своим Сыном в момент воскресения. Именно он, а не император, получил божественный статус и удостоился высочайшей почести — воссесть рядом с Богом.
 

Речи в книге Деяния апостолов

 
Некоторые пассажи в книге Деяния апостолов содержат, по-видимому, древние, долитературные элементы, причем христологические взгляды в них очень напоминают те, с которыми мы уже встречались в Рим 1:3-4. Теперь, когда мы уже знаем, как выявляются подобные элементы, я не стану анализировать их столь же подробно.
 
Деян 13:32-33
В главе 1 я уже указывал, что речи в книге Деяния апостолов были написаны самим автором, «Лукой», но что он включил в них более ранние традиции, как, например, стих 13:29, где предполагается, что Иисус был погребен членами еврейского Синедриона (а не одним только Иосифом из Аримафеи). Одна из самых примечательных долитературных традиций, в которой Павел объясняет значение воскресения Иисуса из мертвых, содержится в той же самой главе 13, несколькими стихами ниже: «И мы вам благовествуем обещание, которое дано было отцам, что Бог его исполнил для нас, их детей, воскресив Иисуса, как и написано в псалме втором: «Ты — Сын Мой, Я сегодня родил Тебя»» (Деян 13:32-33).
 
Я не уверен, есть ли во всем Новом Завете другое столь же поразительное заявление. Позвольте мне для начала подчеркнуть, что, с точки зрения самого Луки, Иисус стал Сыном Божьим не во время воскресения. Мы знаем об этом из других мест в его двухчастном труде, включая утверждение (которое я проанализирую ниже в этой главе), что еще до рождения Иисуса во время Благовещения его матери Марии было сказано, что она зачнет от Святого Духа, и «потому» ребенок, рожденный от нее, будет назван «Сыном Божиим». Сам Лука верил, что Иисус был Сыном Божьим еще с рождения — или, вернее, с момента зачатия. Но это явно не то, о чем говорит долитературная традиция в Деян 13:32-33. Павел, от чьего имени идет речь, говорит, что Бог дал обетование предкам евреев и теперь это обетование исполнилось для их потомков через воскресение Иисуса из мертвых. Затем, чтобы прояснить смысл своих слов, он цитирует Пс 2:7: «Ты — Сын Мой, Я сегодня родил Тебя». Если помните, в Еврейской Библии этот стих изначально трактовался как ссылка на день коронации царя, когда его помазывали елеем, что должно было показать особое расположение к нему Бога. «Павел» в данной речи воспринимает этот стих не как указание на то, что уже случилось в прошлом с царем как с сыном Бога, но как пророчество о том, что должно случиться с истинным царем, Иисусом, когда он станет Сыном Божьим. Исполнение этого псалма, заявляет Павел, имело место «сегодня». Когда именно «сегодня»? В день воскресения Иисуса. Именно тогда Бог объявляет, что «родил» Иисуса как своего Сына.
В этой предшествовавшей Луке традиции Иисус был создан как Сын Божий в момент воскресения. Эту точку зрения Лука заимствовал из предания, и она очень близко соотносится с той, которую мы уже встречали в тексте Рим 1:3-4. Похоже, именно она представляет собой древнейшее выражение христианской веры: Бог вознес Иисуса до положения своего Сына, воскресив его из мертвых.
 
Деян 2:36
Мы находим аналогичную точку зрения, выраженную в одной из ранних речей в книге Деяния апостолов. На данном этапе следует отметить, что одна из причин, по которой мы знаем, что речи своих главных персонажей написал именно Лука — то, что все эти речи очень похожи друг на друга: Петр, необразованный, неграмотный крестьянин из низших слоев общества, говоривший на арамейском языке, произносит речь, которая звучит почти так же, как речь утонченного, высокообразованного, грамотного, говорившего на греческом языке Павла. Почему же два столь разных человека выражаются почти одинаково? Потому, что ни одна из их речей им не принадлежит: за них говорит сам Лука. И, чтобы составить свои речи, он использует более старые материалы, включая в них долитературные традиции.
В Деян 2, в день Пятидесятницы, когда свершилось великое чудо и Петр объясняет его значение собравшейся толпе, он говорит о смерти и воскресении Иисуса, подчеркивая, что «этого Иисуса воскресил Бог, чему все мы свидетели». Затем он продолжает, говоря, что вознесение Иисуса явилось исполнением написанного в Псалмах. Но на сей раз он цитирует не Пс 2:7, а Пс 109/110:1 — еще один стих, который мы рассмотрели выше как относящийся к божественному характеру царя Израиля: «Ибо Давид не восшел на небеса, но он сам говорит: «Сказал Господь Господу Моему: сядь по правую сторону Мою, доколе Я не положу врагов Твоих в подножие ног Твоих»». Здесь Господь Бог обращается к своему помазаннику, который также назван «Господом». Петр в своей речи указывает на то, что слова Бога обращены к Иисусу, которого Он сделал Господом — и покорителем всех своих врагов — воскресив его из мертвых.
 
Затем он высказывается еще яснее о воскресении Иисуса: «Итак, твердо знай весь дом Израилев, что и Господом и Христом сделал Его Бог, Того Иисуса, Которого вы распяли» (Деян 2:36). Самые первые последователи Иисуса верили, что Бог вознес его до положения величия и власти. Этот стих — лишь одно тому подтверждение. Здесь, из долитературной традиции, мы узнаем, что именно воскресив Иисуса из мертвых, Бог сделал его Господом и Мессией. Во время земной жизни Иисуса его сторонники видели в нем будущего Мессию, который станет править как царь в грядущем царстве Бога, принесенном на землю Сыном человеческим — как тому учил их сам Иисус. Но когда они пришли к убеждению, что он был воскрешен из мертвых, как на то ясно указывает текст Деян 2:36, они заключили, что тем самым он уже был сделан Мессией. Он уже правил на небесах как царь, возвышенный до положения наравне с Богом. Как тот, кто восседает рядом с Богом на престоле в Небесном царстве, Иисус уже есть Христос.
Более того, он — Господь. Во время земной жизни Иисуса ученики называли его «господин» — что представляло собой обычное обращение раба к хозяину, наемного работника к нанимателю или ученика к наставнику. Оказывается, в греческом языке понятие господин в каждом из этих различных значений передавалось тем же словом, что и понятие Господе применительно к Богу как «Господину всего». Точно так же, как термин Христос обрел новое значение после того, как последователи Иисуса уверовали в его воскресение из мертвых, то же относится и к термину господин. Иисус был уже не просто их учителем и наставником. Он в действительности правил как Господь всей земли, поскольку был возвышен до этого нового положения самим Богом. И это произошло именно в момент воскресения. Человек Иисус стал Господом Христом.
 
Деян 5:31
Аналогичная точка зрения изложена еще в одной речи из книги Деяния апостолов, которая, опять же, отражает очень древний взгляд на Христа как на того, кто был вознесен до божественного статуса в момент воскресения. В Деян 5 еврейские власти арестовывают Петра и других апостолов как возмутителей спокойствия за их проповедь в Иерусалиме. Но ангел чудесным образом помогает им бежать, к досаде властей, которые призывают их для дальнейшего допроса. Первосвященник запрещает им впредь учить от имени Иисуса, но Петр и апостолы отвечают, что «повиноваться должно Богу больше, чем людям» — имея в виду, что они намерены продолжить свою проповедь. Апостолы указывают на то, что еврейские власти несут ответственность за гибель Иисуса, но что «Бог отцов наших воздвиг Иисуса... Его Бог вознес десницей Своей, как Начальника и Спасителя» (Деян 5:30-31).
Здесь опять же в одной из ранних традиций, мы обнаруживаем, что воскресение Иисуса связывается с тем, что Бог «вознес» его «десницей Своей». Другими словами, Бог возвысил его до своего собственного статуса и дал ему выдающееся положение «Начальника и Спасителя» всей земли.
 

Лука и ранние традиции

 
Можно задаться вопросом, почему автор этих речей, «Лука», захотел использовать долитературные традиции, так расходившиеся с его собственным пониманием Иисуса. Как я уже отмечал, нигде больше Лука не изображает воскресение как тот самый момент, когда Иисус был возвышен до положения Сына Божьего. Тем не менее именно на это указывают стихи, обнаруживаемые в речах из Деяний. У кого-то может возникнуть искушение заявить, что эти взгляды встречаются в речах потому, что данные речи верно воспроизводят то, что в том или ином случае говорили апостолы. Но, как подчеркивалось выше, от древних историков мы знаем, что обычной практикой любого автора было сочинять речи своих главных персонажей самому, и сходство речей в Деяниях наводит на мысль, что все они были написаны одним и тем же автором — Лукой.
 
В действительности есть хорошее объяснение, почему Лука захотел использовать в своих речах долитературные традиции: потому что они так удачно вобрали в себя его основной акцент в обращении к «неверующим»: Бог решительно и радикально перевернул то, что люди сделали с Иисусом, тем самым доказывая, что он придерживался прямо противоположного взгляда на то, кем был Иисус. Люди надругались над Иисусом и убили его; Бог же обратил эту казнь во славу, воскресив его из мертвых. Люди насмехались над Иисусом, считая его нижайшим из низких; Бог же вознес его и усадил по правую руку от себя, превратив в прославленную божественную личность.
Эти долитературные традиции предоставили Луке тот самый материал, в котором он нуждался, чтобы доказать свою мысль. Поэтому он использовал их повсюду в речах, чтобы подчеркнуть свою весть с особой силой: Бог Всемогущий перевернул то, что сделали грешные люди, и Иисус, вместо того, чтобы стать лжепророком или лжемессией, был явлен как владыка всего сущего. Бог сделал его своим собственным Сыном, Царем-Мессией, Господом.
 

Оценивая ранние взгляды на Христа

 
До сих пор я не давал определения этой очень ранней форме христологических верований, в которой Бог воскресил Иисуса из мертвых не для того, чтобы продлить его жизнь здесь, на земле, но чтобы вознести его в качестве своего собственного Сына в Небесное царство, где он смог воссесть по правую руку от Отца, правя совместно с самим Господом Богом Всемогущим. Традиционно в богословских дискуссиях такое понимание Христа называлось низкой христологией, поскольку оно исходит из того, что Иисус изначально был человеческим существом, во всем подобным другим людям. Возможно, он превосходил остальных в праведности; возможно, он в большей степени, чем все прочие, заслужил особую милость Бога. Но он с самого начала был человеком и ничем больше. Обратите внимание, что в обсуждаемой выше долитератур-ной традиции нет упоминаний о рождении Иисуса от девственницы и, уж конечно, ни слова не говорится о том, что он был божественным еще при жизни. Он — человеческое существо, возможно, Мессия. Но затем, в ключевой момент своего существования, он возвышен из низкой доли, которую делил с нами, простыми смертными, на земле, чтобы быть посаженным по правую руку от Бога, получив славу, могущество, и власть. Ниже я приведу возражение против использования термина «низкая» христология — но пока достаточно отметить, что в том, что некоторые богословы называли ее так, есть свой смысл. Здесь Иисус начинает свой путь «снизу», на земле, с нами.
Иногда эта точка зрения именуется также адопцио-нистской христологией, поскольку Иисус не рассматривается в ней как божественное существо «по природе». Иными словами, он не существовал до того, как появился на свет; он не был божеством, спустившимся на землю; он не был «единосущен» Богу. Напротив, он — обычный человек, которого Бог усыновил и вознес до божественного статуса. То есть он не был Богом сам по себе, но лишь благодаря тому, что Господь и Создатель всего мира избрал его, чтобы возвысить до высочайшего положения, хотя начинал он как простой смертный.
 
Проблема с этой адопционистской терминологией — как и с термином «низкая христология» — заключается в том, что она говорит об этом взгляде на Христа в несколько снисходительном тоне, как если бы такое понимание само по себе было недостаточно (Иисус был изначально «только» человеком; он «всего лишь» приемный сын Бога). Правда, точка зрения, согласно которой Иисус изначально был человеком, но впоследствии вознесен до божественного статуса, была превзойдена другой — той, которую я намерен разобрать в следующей главе. Эта другая точка зрения гласит, что Иисус был божественным существом до того, как пришел в этот мир. Иногда ее называют высокой христологией, поскольку, согласно ей, Иисус изначально существовал «наверху», в Небесном царстве, рядом с Богом. В соответствии с этим взглядом Христос не был приемным сыном Бога — он всегда был Сыном Божьим по самой своей природе, а не благодаря тому, что сделал с ним Бог, чтобы превратить его в нечто иное, чем он был с самого начала.
Вместе с тем, хотя более поздние богословы стали считать «низкую» или «адопционистскую» христоло-гию недостаточной, нельзя не заметить, насколько поразительной была эта точка зрения для ее первых сторонников. Для них Иисус вовсе не был «всего лишь» приемным сыном Бога. Такой акцент совершенно ошибочен. Они верили, что Иисус был вознесен до высочайшего статуса, какой только можно было себе вообразить — до невероятно высокого статуса. Это было самой фантастической вещью, какую кто-либо вообще мог сказать о Христе — что он получил место рядом с Богом Всемогущим, Творцом всего, которому предстояло судить все народы. Иисус был единственным в своем роде Сыном Божьим. Такое понимание Христа отнюдь не принижало и не умаляло его — оно было поистине удивительной, захватывающей точкой зрения.
 
По этой причине я предпочитаю говорить о таком понимании не как о «низкой» или даже «адопционист-ской» христологии, но как о христологии возвышения. В ней человек Иисус осыпан божественными милостями превыше самых смелых грез, получил от Бога невероятные почести, возвышен до божественного статуса и посажен по правую руку от Бога. В том, что такое понимание Христа не следует рассматривать как «низкое» или недостаточное, меня отчасти убедило новое исследование, посвященное тому, что означало быть приемным сыном в Римской империи — то есть, бесспорно, в том самом контексте, в котором эти взгляды впервые сформировались. Сегодня мы склонны думать, что приемный ребенок — не «настоящий» ребенок своего родителя, и, к сожалению, в некоторых кругах принято считать, что вследствие этого ребенок не принадлежит приемному родителю «по-настоящему». С точки зрения многих из нас, такой подход не может принести пользу, оказать помощь или внушить любовь, но, тем не менее, некоторые люди его придерживаются. То же самое относится и к рассуждениям о Боге и его Сыне. Если Иисус — «всего лишь» приемный сын, тогда он не «по-настоящему» Сын Божий, просто ему случайно был предоставлен более высокий статус, чем остальным из нас.
 
Исследование усыновления в римском обществе показывает, что такой взгляд не только весьма проблематичен, но и, по всей вероятности, ошибочен. Заслуживающая внимания книга, написанная специалистом по Новому Завету Майклом Пеппардом, посвящена как раз этому вопросу: показать, что значило быть приемным сыном в то время и в том месте.4 Пеппард убедительно доказывает, что исследователи (и другие читатели) заблуждались, когда думали, что приемный сын имел более низкий социальный статус по сравнению с родным (то есть, действительно рожденным от своего отца или матери). На самом деле верно как раз обратное. В семьях римской элиты реальное значение имел именно приемный сын, а не сыновья, рожденные от брачного союза своих родителей. Вот лишь один очевидный тому пример. Юлий Цезарь имел сына от Клеопатры по имени Цезарион. Кроме того, у него был приемный сын, племянник, с которым мы уже встречались и которого он усыновил по завещанию. И кто же из них оказался важнее? Цезарион так и остался лишь примечаниям на полях истории; вы, вероятно, никогда о нем не слышали. А Октавиан? Как приемный сын Цезаря, он унаследовал всю его собственность, статус и власть. Вам он лучше известен как Цезарь Август — первый император Римской империи. И случилось это потому, что Юлий Цезарь его усыновил.
 
В действительности в римском мире нередки были случаи, когда приемный сын достигал более высокого и значительного положения, чем сын родной, родившийся в данной семье. Родной сын был тем, кем он был, в большей или меньшей степени благодаря случаю; его личные добродетели и достоинства не имели ничего общего с тем фактом, что он появился на свет от брака своих родителей. В то же время приемный сын — а усыновление обычно совершалось, когда он уже был взрослым, — был усыновлен именно благодаря своим достоинствам и выдающемуся потенциалу. Он достигал величия именно потому, что демонстрировал способности к величию, а не из-за случайности рождения. Это хорошо видно из панегирика, адресованного императору Траяну одним из его подданных, знаменитым писателем Плинием Младшим, который заявлял: «Ты уже и раньше заслужил быть усыновленным, но мы не знали бы, скольким тебе обязано государство, если бы ты был усыновлен раньше этого».5
 
Вот почему так часто приемные сыновья были уже взрослыми, когда становились законными наследниками какого-нибудь могущественного властителя или аристократа. А что означало — стать законным наследником? Это означало унаследовать все состояние, имущество, статус, подчиненных и клиентов своего приемного отца — другими словами, всю его власть и престиж. По словам историка Рима Кристиане Кунст, «приемный сын обменивал свой собственный [статус] на статус своего приемного отца».6
 
Когда первые христиане утверждали, что Иисус стал Сыном Божьим в момент воскресения, они говорили о нем нечто весьма примечательное. Он был поставлен наследником всего, что принадлежало Богу. Он обменял свой собственный статус на статус, принадлежавший Создателю и Владыке всех вещей. Он получил всю власть и привилегии Бога. Он мог победить смерть. Он мог прощать грехи. Он мог стать будущим судьей всей земли. Он мог править от имени Бога. Таким образом, он был во всех отношениях Богом.
Эти различные аспекты его возвышенного состояния тесно связаны с различными почетными титулами, которыми христиане наделяли вознесенного Иисуса. Он был Сыном Божьим. Это ни в коем случае не означало, что он был «всего лишь» приемным сыном Бога. Напротив, такое определение влекло за собой самые фантастические утверждения относительно Иисуса, какие только эти люди могли себе вообразить: как Сын Божий он был наследником всего, что принадлежало Богу. Кроме того, он был Сыном человеческим, тем самым, которому Бог поручил стать будущим судьей всего мира. Он был небесным Мессией, правившим — здесь и сейчас — царством своего Отца, Царя Царей. И, в качестве небесного правителя, он был также Господом, владыкой и повелителем всей земли.
Можно понять, почему кто-то захотел назвать такую христологию низкой, но в ней, безусловно, нет ничего «низменного». Это христология возвышения, которая утверждает поразительные факты, касающиеся учителя из сельской Галилеи: что он был вознесен и посажен по правую руку от Бога, воскресившего его из мертвых.
 
Важно также подчеркнуть, что как раз в то время когда христиане стали говорить подобные вещи об Иисусе, культ императора получал все более широкое распространение по всему римскому миру. Император почитался как сын Бога (поскольку он был усыновлен предыдущим императором, обожествленным после смерти); Иисус же был Сыном Божьим. Император был могущественным правителем, Иисус — Правителем, самым могущественным из всех. Император был господином и владыкой; Иисус — Господином и Владыкой всего. Этот крестьянин из низших слоев галилейского общества, оказавшийся не в ладах с законом и за то распятый, был в действительности величайшим существом во вселенной. Согласно христианской точке зрения, император не был ему достойным соперником, поскольку приемным отцом Иисуса был не просто предыдущий император, но сам Господь Бог Всемогущий.
 
Именно из-за своего высочайшего статуса Иисус считался достойным поклонения. Если ранние христиане придерживались столь возвышенных взглядов на Иисуса как на Сына Божьего, вознесенного на небеса сразу же после его воскресения, то, вероятно, уже на этой ранней стадии они начали оказывать ему знаки почитания, до сих пор предназначенные только для самого Бога. В своих двух важных книгах исследователь Нового Завета Ларри Хуртадо попытался разрешить дилемму, каким образом Иисус мог почитаться как божественное существо на раннем этапе истории христианской религии — фактически с самого начала — если сами христиане считали себя монотеистами, а не дитеистами (то есть почитавшими двух богов одновременно).7 Хуртадо полагает, что верно было и то, и другое: христиане придерживались убеждения, что существовал лишь один Бог, но в то же время почитали Иисуса наравне с Богом. Как такое было возможно? Хуртадо полагает, что в христианстве развилось Финитарное богослужение — в котором Иисус почитался как
Господь, наравне с Богом, но при этом не приносилась в жертву идея существования только одного Бога. С его точки зрения, христиане считали, что поскольку Бог вознес Иисуса до божественного статуса, то Он не только дозволял, но даже требовал оказывать Иисусу божественные почести. Хуртадо рассматривает это как уникальное явление в истории древних религий — почитание двух божественных существ в рамках богословия, которое утверждает существование лишь одного. В последующих главах мы увидим, как богословы в конце концов сумели разрешить проблему, каким образом Иисус мог почитаться как Бог, не принося при этом в жертву устои монотеизма. Пока же достаточно подчеркнуть, что именно так и случилось. Христиане настаивали на том, что они верили в единого Бога, и тем не менее почитали Иисуса как божество и поклонялись своему «Господу Иисусу» наравне с Богом.
 

Движение вспять в христианстве

 
Мнение о том, что самые первые христиане считали, будто Иисус стал Сыном Божьим в момент воскресения, отнюдь не революционное среди исследователей Нового Завета. Одним из самых крупных специалистов в этой области во второй половине XX века был Рэймонд Браун, католический священник, который большую часть своей карьеры обучал студентов (протестантской) Объединенной теологической семинарии в Нью-Йорк Сити. Браун написал целый ряд книг, как глубоких и сложных по содержанию — для своих коллег, так и доступных и познавательных, обращенных к широкому читателю. Среди его наиболее значительных достижений — разработка схемы развития раннехристианских взглядов на Иисуса. Браун соглашался с точкой зрения, которую я здесь изложил: самые первые христиане считали, что Бог возвысил Иисуса до божественного статуса в момент воскресения (это показывает, среди всего прочего, что такой взгляд на раннее христианство не «скептический» или «секуляр-ный», но что его придерживаются и верующие исследователи). По мнению Брауна, следы этого христоло-гического развития можно выявить во всех евангелиях.8 Самая ранняя христология из всех может быть обнаружена в традициях, доминирующих у Павла и в книге Деяния апостолов, однако эта точка зрения не представлена ни в одном из евангелий. Вместо этого, как мы увидим более подробно, самое раннее из всех евангелий, от Марка, предполагает, что Иисус стал Сыном Божьим в момент крещения. Следующие по порядку евангелия, от Матфея и от Луки, указывают, что Иисус был Сыном Божьим от рождения, а самое позднее евангелие, от Иоанна, представляет Иисуса как предвечного Сына Божьего, существовавшего еще до сотворения мира. Браун полагает, что эта хронологическая последовательность могла в действительности соответствовать тому порядку, в котором христиане формировали свои взгляды. Первоначально считалось, что Иисус был возвышен только в момент воскресения, но по мере того как его последователи продолжали размышлять над этим вопросом, они пришли к мнению, что он, должно быть, был Сыном Божьим во все время своего общественного служения, а значит, стал им в самом его начале, то есть в момент крещения. По мере того как христиане заходили в своих рассуждениях еще дальше, они пришли к убеждению, что Иисус был Сыном Божьим в течение всей своей жизни, то есть родился от девственницы и был (в буквальном смысле слова) Сыном Божьим с рождения. И наконец, они пришли к заключению, что он был Сыном Божьим еще до своего прихода в этот мир, а значит, был божеством, существовавшим предвечно.
 
Проблема с этой хронологической последовательностью евангелий заключается в том, что она не отражает действительную хронологию развития раннехристианских взглядов на Иисуса. Иными словами, несмотря на то что именно такое развитие эти взгляды получили в Евангелиях (от самого раннего до самого позднего), некоторые христиане утверждали, что Иисус существовал предвечно («поздний» взгляд) еще до того, как Павел начал писать свои послания в 50-х годах н. э. — то есть задолго до того, как было написано наше самое раннее евангелие.9 Реальность такова — и Браун вряд ли с этим не согласился бы — что взгляды на Христа отнюдь не развивались по прямой линии в одно и то же время во всех частях христианского мира. Христиане из разных церквей и регионов придерживались различных взглядов на Иисуса почти с самого начала. Я утверждаю, что существовали две радикально противоположные христологические точки зрения: первая рассматривала Иисуса как существо «снизу», которому предстояло быть «возвышенным» (точка зрения, которую я исследую в этой главе), а вторая — как существо изначально «сверху», которое спустилось на землю из Небесного царства (ее я рассмотрю в следующей главе). Но даже среди этих двух радикально отличающихся друг от друга типов хри-стологических представлений существовали вариации.
 

Иисус как Сын Божий с момента крещения

 
Браун, похоже, прав, что в определенное время и в определенных местах некоторые христиане после изначального верования, что Бог возвысил Иисуса в момент воскресения, пришли к мысли, что это возвышение имело место до его общественного служения. Вот почему он мог творить такие поразительные вещи, как исцеление больных, изгнание демонов и воскрешение мертвых; вот почему он мог прощать грехи как представитель Бога на земле; вот почему он мог время от времени показывать себя во славе — он уже стал приемным Сыном Бога с самого начала своей проповеди, с момента его крещения Иоанн Креститель.

 

Крещение у Марка

 
Похоже, именно такой взгляд представлен в Евангелии от Марка, в котором нет ни слова о предсущество-вании Иисуса или о его рождении от девственницы. Если бы его автор верил в то или другое, то без сомнения упомянул бы об этом; в конце концов эти взгляды весьма важны. Но Евангелие начинается с описания служения Иоанна Крестителя и указывает, что подобно многим другим евреям, Иисус также принял крещение от него. Но когда Иисус вышел из воды, «увидел Он разверзающиеся небеса и Духа, как голубя, нисходящего на Него. И голос раздался с небес: Ты Сын Мой Возлюбленный, на Тебе Мое благоволение» (Мк 1:9-11).
Этот голос, по-видимому, вовсе не констатирует существующий изначально факт, но делает торжественное заявление. Для автора Евангелия от Марка именно в этот момент Иисус становится Сыном Божьим.10 Сразу же после этого Иисус начинает свое блистательное служение, не только возвещая скорое пришествие Царства Божьего, но также исцеляя больных и тем самым показывая, что он сильнее всех демонических сил в этом мире — и, следовательно, он не простой смертный, — и даже воскрешая мертвых. Он — Господь жизни, уже во время своей проповеди. Он демонстрирует, что ему дано право прощать грехи, совершенные не против самого себя, но против других людей или против Бога. Его противники заявляют: «Кто может прощать грехи, кроме одного Бога?» — на что Иисус отвечает, что он, Сын человеческий, имеет власть прощать грехи на земле.
Слава Иисуса видна также из совершаемых им великих чудес — умножения хлебов и рыб для многотысячных толп, усмирения бури, хождения пешком по воде. Примерно в середине Евангелия Иисус открывает свою истинную личность трем ближайшим ученикам, когда он поднимается на гору и преображается в блистающее существо в присутствии Петра, Иакова и Иоанна, а Моисей и Илия являются, чтобы беседовать с ним — символизируя тот факт, что он и есть тот, о ком предсказано в Законе [= Моисей] и у Пророков [= Илия]. Иисус — не простой смертный.
Он — прославленный Сын Божий, который пришел, чтобы осуществить замысел Бога.
Если всегда надо задавать вопрос, «в каком смысле» Иисус божествен, то у Марка он божественный в том смысле, что был усыновлен Богом при крещении, а не позже, в момент воскресения.
 

Крещение у Луки

 
Остатки этой точки зрения можно встретить в более позднем Евангелии от Луки. Как мы увидим, Лука придерживается совершенно другого мнения о том, когда Иисус стал Сыном Божьим. Но, как мы уже отметили, иногда он включает традиции, которые предшествуют его собственным и отличаются от них. Так происходит и в сцене крещения Иисуса. Здесь объяснить суть дела немного сложнее. В одной из моих предыдущих книг, «Искаженные слова Иисуса», я обсуждаю то обстоятельство, что у нас нет оригинала ни Марка, ни Луки, ни Павла, ни любого другого раннехристианского автора, чьи сочинения составили Новый Завет. Все, что у нас есть, это поздние копии — в большинстве случаев копии, сделанные несколько веков спустя. Эти копии отличаются друг от друга, чаще всего незначительно, но иногда весьма существенно. Один из пассажей, подвергшихся значительному изменению со стороны поздних переписчиков, относится к истории крещения Иисуса у Луки.
 
Исследователи долго спорили по вопросу, что же в действительности говорил голос при крещении Иисуса в Евангелии от Луки. Дело в том, что, по свидетельству большинства рукописей, голос сказал то же самое, что и у Марка: «Ты Сын Мой возлюбленный, на Тебе Мое благоволение». Но в некоторых из наших старых текстуальных свидетельств голос вместо этого цитирует Пс 2:7: «Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя». Есть веские основания думать, что именно такими были первоначальные слова Луки в этом пассаже (Лк 3:22).11 Это очень сильное утверждение: именно в момент крещения Бог «родил» его как своего Сына. Причина, по которой поздние переписчики пожелали изменить данный стих, очевидна: когда спустя века они копировали текст Луки, точка зрения, что Иисус стал Сыном Божьим при крещении, уже считалась не просто недостаточной, но еретической. Для этих поздних переписчиков Иисус был Сыном Божьим, существовавшим предвечно, а не тем, кто был усыновлен в момент крещения.
 
Сам Лука — кем бы он ни был — не считает Иисуса предвечным Сыном Божьим. Как оказывается, он также не думает, что Иисус был усыновлен Богом при крещении. Тогда почему же он заставляет голос произнести именно эти слова? Вспомним, что Лука охотно пользуется долитературными традициями, о которых он слышал, даже если они не совпадают с его собственным мнением. Так, в речь из книги Деяния апостолов он мог включить традицию, утверждающую, что Иисус стал Сыном Божьим в момент воскресения (13:33); в Евангелие — другую традицию, согласно которой Иисус был усыновлен Богом при крещении (3:22), к которой он добавляет еще и третью, по которой он был Сыном Божьим от рождения (1:35). Возможно, Лука просто хочет подчеркнуть, что Иисус был Сыном Божьим на всех значительных стадиях своего существования: при рождении, крещении и воскресении.
 

Иисус как Сын Божий с рождения

 
В окончательной форме Евангелия от Луки, по-видимому, впервые предполагается, что Иисус стал Сыном Божьим в момент рождения — или, точнее, в момент своего зачатия. В главе 1 мы уже видели, что в языческом мире существовали различные представления о том, каким образом простой смертный мог сделаться божеством. Некоторые люди обожествлялись в момент смерти, когда они возносились в небесные сферы, чтобы жить рядом с богами (например, Ромул). Это можно сравнить с христианскими традициями, согласно которым Иисус был вознесен и посажен по правую руку Бога в момент воскресения. В других языческих преданиях божественный муж был рожден таковым после того, как сластолюбивый Зевс имел интимную связь с какой-нибудь прекрасной женщиной, которой он не мог противиться. Потомок от такой связи считался в буквальном смысле слова сыном Зевса [например, Геракл (римский Геркулес)]. Разумеется, в христианских традициях ничего подобного не случается. Бог христиан отличался от волокиты Зевса, исполненного похоти и постоянно изобретавшего множество способов, чтобы ее утолить. Для христиан Бог был трансцендентным, далеким, тем, кто «наверху», — вовсе не тем, кто способен заниматься любовью с прекрасными девушками. В то же время нечто, отдаленно напоминающее эти языческие мифы, похоже, стоит за повествованием о рождении, встречающимся в Евангелии от Луки.
 

Рождение Иисуса у Луки

 
В этом Евангелии Иисус был рожден от Марии, у которой никогда не было сношений с мужчиной. У нее также никогда не было сношений с божеством, однако именно Бог, а не человек сделал ее беременной. В знаменитой истории «Благовещения» ангел Гавриил является Марии, которая обручена, но еще не прошла через брачный обряд и не имела никаких физических контактов со своим нареченным женихом, Иосифом. Гавриил говорит ей, что она обрела особую милость у Бога, зачнет и родит сына. Мария застигнута врасплох — «как же будет это, раз Я мужа не знаю?». Ангел поясняет ей в самых наглядных выражениях: «Дух Святой найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; потому и рождаемое Святое названо будет Сыном Божиим». Я говорю «наглядных» потому, что у читателя нет никаких оснований полагать, будто ангел выражается метафорически. Дух Святой в самом материальном смысле слова «найдет» на Марию, и «потому» — очень важное слово здесь — дитя, которого она носит под сердцем, будет названо Сыном Божьим. Будет названо потому, что этот ребенок в действительности будет Сыном Божьим. Именно от Бога, а не от Иосифа, Мария сделалась беременной, поэтому ее будущий сын — отпрыск Бога. Здесь Иисус становится Сыном Божьим не в момент своего воскресения или крещения, но уже в момент зачатия.
Рождение Иисуса у Матфея
 
Интересно отметить, что Евангелие от Матфея также содержит рассказ о рождении Иисуса, в котором его мать — девственница. И из этого рассказа тоже можно сделать вывод, что Иисус — Сын Божий благодаря необычным обстоятельствам своего рождения. Но в случае с Матфеем это действительно будет косвенным выводом: сам евангелист ничего подобного не утверждает. У Матфея нет стихов, аналогичных тому, что говорит Лука в 1:35. Вместо этого, согласно Матфею, его мать была девственницей с тем, чтобы его рождение исполнило предсказанное от Бога много веков назад, когда пророк Исайя писал: «Вот, Дева зачнет во чреве и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил» (Ис 7:14).
 
Часто отмечалось, что Исайя в действительности не пророчествовал, что грядущий Мессия будет рожден от девственницы. Если прочитать главу 7 Книги пророка Исайи в ее собственном литературном контексте, то становится ясно, что автор говорит вовсе не о Мессии. Ситуация здесь совершенно другая. Дело происходит в VIII веке до н.э., в смутное время. Исайя говорит с царем иудейским Ахазом, который сильно расстроен, и не без причины. Два царства к северу от Иудеи — Израильское и Сирийское — напали на Иерусалим, чтобы заставить Ахаза присоединиться к их альянсу против набирающей силу новой империи, Ассирии. Он опасается, что эти два северных противника уничтожат его царство. Однако пророк Исайя заверяет царя, что этого не случится. Молодая женщина (не девственница) зачала во чреве, и она родит сына, которого назовут Еммануил, то есть «с нами Бог». То, что Бог действительно «с» жителями Иудеи, становится ясно из следующего: прежде чем этот младенец повзрослеет достаточно, чтобы «разуметь отвергать худое и избирать доброе», два царства, угрожающих Иерусалиму, будут стерты с лица земли, и к Ахазу и его народу снова вернется благоденствие. Именно на это и ссылался Исайя.
 
Как христианин, живший столетия спустя, Матфей читал Книгу пророка Исайи не в оригинале, на древнееврейском языке, а на своем родном языке, греческом. Когда грекоязычные переводчики, жившие до него, переводили этот пассаж, они передали еврейское слово со значением молодая женщина (alma) при помощи греческого слова (parthenos), которое действительно могло значить то же самое, но в конечном счете стало толковаться как «молодая женщина, никогда не имевшая сношений с мужчиной». Матфей отнес этот пассаж к мессианской традиции и, таким образом, указал, что Иисус исполнил его, как он исполнил и другие пророчества Писания, родившись от «Девы». Однако не требуется долгих размышлений, чтобы понять: Матфей пытался найти в Писании «оправдание» унаследованной им традиции, которая изначально имела иной смысл. Подобно традиции у Луки, та, что дошла до Матфея, могла изначально говорить об Иисусе как о единственном в своем роде Сыне Божьем, поскольку он родился от девственницы, а отцом его был сам Бог.
Так ли это или нет, следует подчеркнуть, что эти оригинальные повествования о рождении у Матфея и Луки ни в коем случае не поддерживали точку зрения, которая впоследствии стала ортодоксальным учением в христианстве. Согласно этому более позднему взгляду, Христос был предвечным божественным существом, «принявшим плоть [то есть сделавшимся «человеком»] от Марии Девы». Но не у Матфея и Луки. Если вы внимательно прочтете их рассказы, то увидите, что они не имеют ничего общего с представлением, будто Христос существовал еще до своего зачатия. В этих двух евангелиях Иисус начинает свое существование в момент зачатия. До того он не существовал.
 
Вне зависимости от того, совпадала ли первоначальная точка зрения Матфея с точкой зрения Луки — что Иисус был зачат девственницей без участия мужчины и потому в буквальном смысле слова был Сыном Божьим, — этот взгляд, наиболее заметный у Луки, представляет собой род христологии возвышения, причем христологии, отодвинутой назад до крайнего предела. Если христология возвышения исходит из того, что человек был вознесен до божественного статуса, то это никак не могло случиться раньше момента его зачатия. Иисус отныне — Сын Божий в течение всей своей земной жизни начиная с... его собственного начала. Можно даже привести довод, что момент возвышения оказался отодвинутым так далеко в прошлое, что мы уже не можем назвать это христологией возвышения, христологией «снизу». Ибо здесь Иисус представлен не как начавший свою жизнь в качестве простого смертного и вознесенный до божественного статуса только благодаря своей величайшей добродетели и глубокому смирению перед волей Божьей.
Он начинает как божество с самого момента своего зачатия.
 

Иисус как возвышенный Сын Божий

 
Те из нас, кто посвятил себя глубокому исследованию раннехристианских традиций, очень многое отдали бы за то, чтобы обнаружить евангелие, написанное одним из первых последователей Иисуса спустя год или около того после его воскресения. К сожалению, этого почти наверняка никогда не случится. Ученики Иисуса были неграмотными крестьянами из низших слоев общества, жившими в отдаленных сельских районах Галилеи. Мы не знаем ни одного автора, иудейского или христианского, жившего в то время и в том месте, который был бы способен написать евангелие, даже если бы такая мысль пришла ему (или ей) в голову. Но первым последователям Иисуса такая мысль, вероятно, никогда не приходила в голову. Подобно Иисусу, они ожидали близкого конца этого века, когда Сын человеческий — которого теперь отождествляли с самим Иисусом — скоро спустится с небес, чтобы судить землю и установить благое царство Бога. Эти люди не задумывались о том, чтобы записать события жизни Иисуса для последующих поколений, потому что в самом реальном смысле слова никаких последующих поколений не предвиделось.
 
Но даже если бы первые апостолы оказались дальновидными и заботились о нуждах последующих поколений (или по крайней мере о потребностях историков XXI века), они все равно были бы не в состоянии написать евангелие. Единственным способом, которым они могли передать историю Иисуса, было устное предание. Поэтому они пересказывали свои истории друг другу, своим обращенным и обращенным своих обращенных. Так происходило год за годом до тех пор, пока десятилетия спустя в других частях света высокообразованные христиане, говорившие на греческом языке, не записали услышанные ими традиции, создав таким образом евангелия, которые дошли до нас.
Впрочем, историки могут по крайней мере мечтать, и даже если это только пустая мечта, стоит задуматься о том, как могло бы выглядеть евангелие, написанное одним из выживших учеников в 31 году н.э. Если точка зрения, которую я представил в этой главе и в других местах, верна, то это воображаемое евангелие сильно отличалось бы от унаследованных нами—и его точка зрения на Иисуса была бы вовсе не той, что впоследствии стала доминировать среди более поздних богословов, когда христианство стало официальной религией римского мира.
 
Это несуществующее евангелие было бы наполнено поучениями Иисуса, странствующего от деревни к деревне и провозглашающего, что царство Бога наступит очень скоро, с пришествием Сына человеческого. День Суда приближается и людям нужно к нему подготовиться. По моему предположению, в этом евангелии не говорилось бы много о чудесах, творимых Иисусом. Он бы не проводил целые дни, исцеляя больных, усмиряя бурю, насыщая толпы, изгоняя злых духов и воскрешая мертвых. Все эти истории возникли позже, по мере того как сторонники Иисуса описывали его земную жизнь в свете последующего вознесения. Вместо этого такое евангелие поведало бы нам во всех подробностях, возможно со слов непосредственных свидетелей, о том, что случилось во время последней недели жизни Иисуса, когда он вместе с некоторыми из своих последователей совершил паломничество в Иерусалим и вызвал ярость местных властей своей выходкой в Храме и своей подстрекательской проповедью о грядущем Суде — разрушительном катаклизме, который будет направлен не только против римских угнетателей, но и против высших еврейских властей, первосвященников и их сторонников.
 
Однако самые яркие страницы этого евангелия пришлись бы на его конец. Иисус отвергнут книжниками и старейшинами народа и передан в руки Понтия Пилата, который нашел его виновным в мятеже против государства. Чтобы положить конец этой глупости, чреватой беспорядками и мятежами, Пилат приказал его распять. Но даже невзирая на то, что Иисус был без всяких церемоний казнен римскими властями, его история на этом не кончилась. Ибо он снова явился своим ученикам — живым. Каким образом это стало возможно? Не потому, что он пережил распятие. Нет, Бог воскресил его, телесно, из мертвых. А почему он по-прежнему не с нами? Потому что Бог не просто вернул его к жизни, но вознес на небеса как своего Сына, чтобы он воссел по правую руку и правил как Мессия Израиля и Господь всей земли до тех пор, пока он не вернется — и очень скоро — в качестве космического судьи над миром.
 
В этом евангелии Иисус не был бы Сыном Божьим все время своей проповеди, начиная с крещения, как в Евангелии от Марка и в одной из традиций, сохраненных в Евангелии от Луки. Он не был бы Сыном Божьим в течение всей своей жизни, начиная с зачатия от девственницы, на которую снизошел Дух Святой, и потому ее сын должен был стать отпрыском самого Бога, как у Луки и в традициях Матфея. И, наконец, он не был бы предвечным божеством, существовавшим еще до своего прихода в этот мир, что засвидетельствовано у таких авторов, как Павел и Иоанн. Нет, он стал Сыном Божьим, когда Бог совершил над ним свое величайшее чудо, воскресив его из мертвых, сделав его своим приемным Сыном, посадив по правую руку от себя и наделив его своей собственной властью, престижем и статусом.
 
 

Категории статьи: 

Поблагодарите за статью - поставьте лайк: первое сердечко - 1 балл - отвратительно, последнее - 10 баллов - отлично: 

Ваша оценка: Нет Average: 10 (1 vote)
Аватар пользователя ElectroVenik