Обзор книги «Некромантия из библиотеки Медичи»

Книга «Некромантия из библиотеки Медичи. Магические рецепты из рукописи Plut. 89 Sup 38» — это издание, которое находится на пересечении трёх миров: академической медиевистики, практической оккультной традиции и современной эзотерической культуры. С одной стороны, перед нами публикация и перевод конкретного исторического источника — рукописи конца XV века из флорентийской Библиотеки Лауренциана. С другой — это не холодный критический аппарат, а живая, почти манифестная попытка вернуть к жизни магический текст, осмыслить его как часть непрерывной традиции и одновременно — как инструмент.

Уже обложка и титульный лист (с. 1–2) задают атмосферу: «Некромантия из библиотеки Медичи», «Магические рецепты», «Thesaurus Deorum», Москва, 2024. Это не академическое издательство в строгом смысле, а издательский проект, работающий с гримуарами и магической литературой. Тем не менее издание снабжено переводом с латинского и английского (Анна Блейз), научным введением и обширными приложениями.

Структура книги (см. содержание, с. 4–5) чётко делится на несколько частей: предисловие Александра Камминса, введение Брайана Джонсона, собственно публикация материалов рукописи Plut. 89 sup. 38, а затем приложения, включая исследование о Майкле Скоте и рукописи Latin 105 из библиотеки Джона Райлендса. Это уже говорит о серьёзности подхода: текст не просто воспроизводится, но помещается в историко-филологический контекст.

Предисловие Камминса (с. 6–16) — один из самых выразительных фрагментов книги. Он начинает с вопроса: в каком смысле эти тексты можно считать некромантическими? И даёт несколько уровней ответа. Во-первых, в строгом смысле — некиомантия, где используется физический труп или его части. Во-вторых, скиомантия — вызывание душ умерших как наставников. В-третьих, нигромантия — общение с демонами, «горячими духами». И, наконец, в более поэтическом смысле — акт «воскрешения текста», возвращение рукописи к жизни.

Это важный момент: книга с самого начала позиционирует себя как не только исследовательский, но и ритуальный жест. Издание текста — это своего рода некромантия по отношению к самой традиции.

Сам корпус рукописи (с. 37 и далее) включает операции «для невидимости» (с. 39), «для любви» (с. 44), «для ненависти и вражды» (с. 76), «чтобы отнять у кого-либо разум» (с. 70), а также знаменитый «Опыт Михаила Шотландца» (с. 83). Отдельное место занимает каталог демонов (с. 97), соотносящийся с традицией «De officiis spirituum» и дополняющий известные списки «Псевдомонархии демонов» и «Гоэтии».

Особенно интересен «Опыт Михаила Шотландца» — ритуал для обретения знания через демонического наставника. В нём сочетаются элементы инкубации (ритуального сна) и призывания духа, который должен «благосклонно, честно и мирно обучить всей науке» (см. предисловие, с. 9–10). Это не просто магия воздействия, а магия познания. Здесь некромантия предстает как педагогика — пусть и демоническая.

Камминс подробно анализирует использование трупа в одном из ритуалов (с. 6–8). Игла, «пропитанная» свойствами мертвого тела, переносит холод смерти в живое тело — чтобы вызвать импотенцию или лишить человека аппетита. Автор связывает это с гуморальной теорией: холод и сухость меланхолии противостоят «горячей» крови. Это важное наблюдение: магия рукописи не хаотична, она встроена в медицинские и космологические представления эпохи.

В разделе «Призрачные учителя» (с. 8–11) подчёркивается, что работа с духом — это не одноразовый акт, а длительный процесс. Создание талисмана, повторяющиеся инвокации, «подушка с привидением» как материальный символ договора — всё это говорит о развитой ритуальной технологии.

Демоны (с. 11–13) представлены не как абстрактные сущности, а как индивидуализированные персонажи с титулами, обязанностями, зооморфными атрибутами. Интересно, что различия в каталогах духов трактуются не только как ошибки переписчиков, но и как отражение разнообразия реальных «договоров» между магами и духами.

Смертельные опасности (с. 12–14) и способы снятия проклятий (с. 13–14) добавляют тексту драматизм. Некоторые операции прямо предупреждают: «через семь дней ты умрешь», если нарушишь правила. Но почти у каждого вредоносного ритуала есть способ «реверса» — возможность отмены. Это показывает, что магия мыслится как система, где ответственность лежит на операторе.

Введение Брайана Джонсона (с. 16–30) переносит нас в исторический контекст. Он рисует почти художественную сцену: Рим, 1494 год, молодой переписчик, завершивший труд. Колофон указывает на январь 1494 года (с. 22), что делает рукопись редким датированным источником. Мы узнаём, что кодекс, вероятно, оказался в библиотеке Медичи в период их пребывания в Риме (с. 20–21). Упоминаются Козимо, Лоренцо, папы Лев X и Климент VII.

Джонсон тщательно сопоставляет Plut. 89 sup. 38 с другими рукописями: Clm 849 («Мюнхенское руководство по некромантии»), Rawlinson D. 252 (Бодлианская библиотека), Harley 5596 (Британская библиотека). Это показывает, что текст не изолирован, а включён в широкую европейскую сеть оккультных традиций XV–XVI веков.

Особенно ценно, что автор не идеализирует текст. Он подчёркивает, что Fasciculus Rerum Geomanticarum — название, вероятно, данное поздним библиотекарем (с. 19), а реальное содержание гораздо шире геомантии.

Сильная сторона издания — сочетание перевода, комментариев и исследовательских статей в приложении (с. 127–196). Исследование о Майкле Скоте (с. 140 и далее) анализирует легенду о нём как астрологе и чернокнижнике и сопоставляет различные версии «Компендиума».

Возможная критика книги связана с её двойственной природой. С точки зрения академической медиевистики, издание не всегда выдерживает строгий критический аппарат — текст ориентирован не только на историков, но и на практиков магии. Предисловие Камминса местами носит откровенно оккультный, а не научный характер. Это может вызвать скепсис у историков.

С другой стороны, для эзотерической аудитории книга может показаться слишком «архивной», насыщенной ссылками на библиотеки и каталоги.

Отзывы, вероятно, будут полярными. Для исследователей оккультной традиции это ценная публикация редкой рукописи, дополненная параллелями и контекстом. Для практиков — источник вдохновения и «оживлённой традиции». Для скептиков — пример романтизации средневековой магии.

Для меня эта книга — прежде всего культурный артефакт. Она показывает, что некромантия в XV веке была не хаотичным суеверием, а частью сложной интеллектуальной экосистемы, включавшей медицину, астрологию, теологию и демонологию. Она демонстрирует, как тексты путешествуют, трансформируются, переписываются, получают новые смыслы.

И, пожалуй, самое интересное в ней — это осознание, что «воскрешение» старой рукописи действительно похоже на акт некромантии. Мы имеем дело не только с мёртвыми телами в ритуалах, но и с мёртвыми текстами, которым возвращают голос.