Чапнин - «Церковь империи» как итог «церковного возрождения»

С книгами, рекламируемыми на сайте, можно лично ознакомиться, вступив в клуб Эсхатос, или оформив заявку по целевой программе.
Сергей Чапнин - «Церковь империи» как итог «церковного возрождения»
Проблемы современной церкви

Сергей Чапнин - «Церковь империи» как итог «церковного возрождения»

Страницы: богословие, культура. образование, 21:2 (2017) с. 220-228
Статья из сборника Политическое богословие, готовящегося к выходу в издательстве ББИ.
 
После крушения Советского Союза Россия вступила в затяжной кризис идентичности. Два пути были у России — или европейская демократия, или евразийская автократия. В начале 90-х выбор был сделан в пользу демократии. Общество двигалось «от» советской империи, отталкивалось от нее. Говоря о прочной положительной самоидентификации России, Джеймс Биллингтон считал, что она будет возможна только в одном случае: «Если русские окажутся способны гармонически сочетать западные политические и экономические институты с восстановлением религиозных и моральных институтов своей собственной культуры»[1].
 
В 90-е годы эта цель казалась вполне достижимой и «церковное возрождение» принимало с внешней точки зрения демократические, а по существу подлинно канонические формы. Возникло широкое движение мирян, которое объединило многочисленные инициативы в разных регионах тогда еще Советского Союза. Уже осенью 1990 года это движение оформилось в Союз православных братств. Ряд епархий в государствах, получивших независимость после распада СССР (Эстония, Латвия, Молдова и др.), получили статус автономных церквей. Началось прославление ново- мучеников и исповедников Российских, пострадавших в годы гонений. Это был явный отказ от политики умолчания прежних лет. Всего несколькими годами ранее само упоминание гонений и имен пострадавших было небезопасно, не говоря уже о возможности канонизации тех, кто открыто обличал преступления советской власти. Медленно, во многом «на ощупь» возрождались приходская жизнь, религиозное образование и церковная благотворительность.
 
Церковь получила огромный кредит доверия у общества, а затем и у государства как долгое время гонимое, но выжившее и сохранившееся вопреки жестоким преследованиям сообщество. Не только Православная церковь в целом, но и буквально каждый священник, каждый человек в рясе получил огромный кредит доверия. В некотором смысле авторитет священника был тождественен авторитету церкви, и многими это воспринималось вполне естественно. На первом этапе концепция «церковного возрождения» — назовем ее «церковное возрождение 1.0» — церковь стала важной частью процесса по идейному и культурному освобождению от советского прошлого. Очень многие обратили внимание на то, что, казалось, церковь смогла сохранить: это была русская традиционная культура, но другая, не та, которая была всем известна, — не советская. Церковь привлекла к себе внимание даже тех, кто не интересовался вероучением и богослужением. Миллионы людей захотели приобщиться к этой культуре, но подавляющее большинство совсем не понимало, как это сделать. Именно в этой растерянности большинства надо искать причины совершенно беспрецедентного уважения к православному духовенству. Для многих священники становились проводниками в непознанный мир «другой России».
 
Однако искомое/желаемое и действительное сильно разнились. Церковь и особенно епископат к тому времени уже были уже вполне советскими. Высший епископат стал частью советского истеблишмента, а священники, если соглашались строго ограничить свою деятельность совершением богослужений, получали в свое распоряжение огромные финансовые ресурсы. Даже после падения Советского Союза состояние «советской законсерви- рованности» церкви устраивало многих. На протяжении многих лет сохранялись такие «дикие» традиции, как, например, категорический отказ священников причащать прихожан на Пасху, объясняя это традициями «русского благочестия». В виде исключения немногих избранных мужчин причащали в алтаре, а женщин уже после завершения службы на клиросе. У епископата не было своей программы церковного возрождения, а программа, формировавшаяся в среде активных мирян и духовенства, епископат тревожила и пугала. В этой активности епископы видели реальную угрозу и своей власти, и своим доходам. Стихийное развитие мирянского движения могло привести к формированию альтернативных, «внесистемных» центров церковной активности, и епископат, привыкший к жесткой иерархической вертикали, допустить этого никак не мог. К середине 90-х появились первые признаки того, что епископат решил не экспериментировать с новыми тенденциями — и по мере возможностей вернуть церковную жизнь в привычное для советского времени русло. Уже в 1994 году Синод принял решение жестко регламентировать активность мирянских организаций (братств), подчинив их настоятелям приходов. Это оказалось эффективным средством борьбы — многие братства вскоре приняли решение о самороспуске, не желая вступать в конфликт с епископатом и еще не понимая, как можно строить свою жизнь в отрыве от церковной иерархии. А на низовом уровне деятельность братств во многом совпадала с приходской, поэтому в существовании двух параллельных структур не было никакого смысла. Решение Синода носило очевидный запретительный характер.
 
В то же самое время начались характерные для советского идеологизированного сознания поиски «врагов» вовне и внутри церкви. Внешними врагами были названы различные христианские церкви и конфессии, а также те православные, которые находятся с ними в активном диалоге. Внутренними врагами были названы приходские и катехизические практики общины (и братства) священника Георгия Кочеткова и те общины, которые вышли из круга убитого в 1990 году протоиерея Александра Меня. Их оппоненты, демонстрируя невежество в вопросах церковной истории, назвали это движение «неообновленчеством» и попытались заклеймить его как антицерковное. Официального осуждения церкви так и не удалось добиться — епископат решил промолчать, но с этого времени идет отсчет открытого противостояния внутри церкви между «либералами» и «консерваторами». При всей условности этих понятий в церковном контексте существенным оставалось то, что «либералы» размышляли о практике катехизации, роли богослужения в жизни общины, а «консерваторы» считали сложившиеся практики незыблемыми, не подлежащими обсуждению, и главной своей задачей видели выход в общественно-политическое пространство и формирование «православной идеологии» на основе дореволюционных форм и практик.
 
Некоторое время баланс сил сохранялся. Епископат в целом в этом споре старался не занимать какой-либо отчетливой позиции. Во второй половине 90-х годов консерваторы объединились вокруг газеты Константина Душенова «Русь православная», авторы которой мыслили себя «хранителями веры» и жестко критиковали не только мирян и священников, но и епископов (одним из первых — нынешнего патриарха, а тогда митрополита Смоленского и Калининградского Кирилла) за «уклонение от православия» вплоть до обвинения их в ереси.
 
Содержания понятия «церковное возрождение» стало постепенно меняться после 2000 года, когда государство все более удалялось от демократической модели и приобретало сперва автократические, а затем и авторитарные черты. «Церковное возрождение» должно было приспособиться к этому развороту в государственной политике. Первый этап «церковного возрождения» завершился, когда работа с людьми отошла на второй план и главными задачами стали институциональное развитие церкви, эффективное взаимодействие с государством и поиск форм государственного финансирования:
  1. формирование новой идентичности через проповедь патриотизма и традиционных ценностей в согласии с внутренней и внешней политикой государства;
  2. получение государственных средств на строительство и реставрацию, а также грантов на «социально значимые» проекты;
  3. управление недвижимым имуществом;
  4. бюрократизация церкви, создание различных структур на общецерковном, епархиальном и приходском уровнях, в большинстве случаев имитирующих реальную деятельность, но имеющих навык составления «правильных» отчетов.
В это время произошел и серьезный мировоззренческий перелом в сознании одной из ключевых фигур, определявших церковную политику этого времени. Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (Гундяев), глава Отдела внешних церковных связей, долгие годы участвовавший в экуменическом диалоге, в начале 2000 года выступил с жесткой критикой либерализма, фактически предвосхитив будущую политику государства на четвертом сроке В. Путина: «Фундаментальное противоречие нашей эпохи и одновременно главный вызов человеческому сообществу в XXI веке — это противостояние либеральных цивилизационных стандартов, с одной стороны, и ценностей национальной культурно-религиозной идентичности — с другой»[2]. Можно утверждать, что этот текст стал декларацией нового этапа — «церковного возрождения 2.0», которое было призвано вернуть к жизни идеал «церкви империи». Его главное содержание оказалось простым и понятным: Православная церковь может развиваться только в тесном союзе с государством, обслуживая его идеологически, опираясь на его структуры, получая от него прямое и косвенное финансирование.
 
Надо сказать, что «церковь империи» — это мощный и внятный архетип, прямо отсылающий к Византии и всему комплексу воззрений, связанных с «православной империей», «Третьим Римом». С одной стороны, эта концепция обладает большим мобилизационным потенциалом и удобно вписывает Православную церковь в систему постсоветского государственного управления на то единственное «свободное место», которое прежде занимала Коммунистическая партия. Это было понятно всем, даже чиновникам, далеким от церкви. С другой стороны, эмоционально и идеологически этот архетип очень привлекателен для многих членов церкви, как мирян, так и людей в священном сане, увлекающихся буквальными толкованиями идей «Святой Руси» и «Москвы — Третьего Рима».
 
Описывая современное состояние государственно-церковных отношений в России, Константин Харчев, бывший в 1984—1989 годах председателем Совета по делам религий при Совете министров СССР, пишет: «Государству нужно православие, нужна идеологическая машина Церкви. Для государства она служит “скрепой”. Ведь другой идеологии, кроме духовно-политического охранительства, у государства нет»[3]. «Новой империи» в равной степени необходимы и религия — как форма легитимизации недемократической власти, и советское прошлое — как мифологическое время великих героев (именно поэтому главным — смыслообразующим — праздником страны в последние годы стал День Победы). Именно поэтому министр культуры России Владимир Мединский может позволить себе такие крайне сомнительные с церковной точки зрения утверждения, как, например: «К эпическим советским героям — и к “молодогвардейцам”, и к панфиловцам, и к Зое — надо относиться, как в церкви относятся к канонизированным святым. Это моя человеческая и гражданская позиция»[4]. Министр культуры прекрасно знает, что «герои-панфиловцы» — это миф советской пропаганды, разоблаченный еще в 1949 году, а Зоя Космодемьянская выполняла преступное задание — сжигала крестьянские дома, оставляя зимой без крова не только солдат Вермахта, но прежде всего самих крестьян. Однако здесь историческая правда не имеет значения. Необходимо не только сохранить, но и развивать культ советских героев, вернуть их в основание современной российской идентичности. И попытка придать этим мифам сакральный характер в новых условиях опирается не только и не столько на традиции советского прошлого, сколько на соотнесение с традициями Православной церкви. В ответ на эти спекуляции церковь предпочитает промолчать, так как это утверждение полностью вписывается в доминирующий идеологический дискурс. О том, что это не единичное высказывание, а продвигаемая государственными СМИ позиция, говорит и высказывание лидера «Ночных волков» Хирурга (Александра Залдостанова): «Мы обожествили Победу. Для нас Победа как Христос, а эта 30-миллионная жертва — это как жертва Христа во время противостояния ада с раем, добра со злом ... мы узнали, что у нас городов-героев ровно 12, как и апостолов у Христа, среди них один предатель — Иуда — это Киев. И понятно, что Москва — это Богородица»[5].
 
Церковь снова промолчала и на эту риторику не отреагировала. Более того, она тоже не уклоняется от выражения симпатий к советскому. С одной стороны, это выражение солидарности с государственной властью, а с другой, это признание того, что и в самой церкви просоветские настроения очень сильны. Последнее вполне объяснимо. «Церковное возрождение 1.0» не смогло решить первостепенные церковные задачи: массовое крещение 90-х практически не подготовило людей к сознательному участию в церковной жизни. Об этом убедительно свидетельствуют многочисленные социологические опросы. Так, по данным Pew Research 71% граждан России называет себя православными, однако только 6% от их числа посещают богослужение еженедельно[6]. Звучат и критические оценки ситуации со стороны отдельных епископов. Показательны наблюдения епископа Смоленского и Вяземского (ныне — Орехово-Зуевского) Пантелеимона: «В начале 1990-х какой-то наплыв прихожан в храмы был... Люди тогда не приходили в Церковь, а “вламывались” в нее. К сожалению, задержались в ней немногие, и период активного внимания к церковной жизни и воцерковления сравнительно быстро закончился ... Процент людей, которые в воскресенье приходят в храм, по моим подсчетам, не более 1% от населения нашей страны»[7].
 
Необходимо упомянуть и о других важных последствиях помимо посещения храмов: советские люди приняли крещение, но не получили знаний об основах веры. Церковь приняла их такими, как есть, рассчитывая, что они воцерковятся сами, «естественным» путем. Но в подавляющем большинстве советские люди не испытывали никакой потребности измениться, они остались такими же, как были. Но изменения все-таки произошли: эти «новые верующие» изменили под себя церковь.
 
И в этой ситуации незаметно произошла очень существенная мутация. Главный призыв, который церковь обращала как к отдельному человеку, так и к обществу в целом, долгое время звучал привлекательно: «Давайте сохранять традиции!», «Пренебрежение традициями очень опасно». Вроде бы речь идет о здоровом христианском консерватизме, однако в российском контексте надо сделать существенную оговорку: какие именно традиции мы имеем в виду?
 
Сегодня в России огромных нравственных и интеллектуальных усилий требует реальное стремление заглянуть вглубь истории — за октябрьский переворот, за 1917 год, в историю Российской империи. Слишком много времени прошло, слишком много поколений сменилось, слишком многие носители традиций дореволюционной России были сознательно уничтожены. И обращение к церковным традициям XIX — начала ХХ веков неминуемо превращается в историческую реконструкцию, в любительский спектакль. Из утверждения, что христианские традиции в России ушли из народной жизни, оказались в забвении, можно сделать два практических вывода:
  1. стоит начать поиск сохранившейся живой традиции;
  2. надо заложить основы для формирования новых традиций, соответствующих тем политическим, экономическим, социальным и культурным условиям, в которых мы живем.
Как христианину мне это особенно горько признавать, но от лица живой традиции в России говорят только те, кто говорит о «советском». В этом главный секрет привлекательности всего того, что связано с Советским Союзом и коммунистическим прошлым, не только для пенсионеров, но и для молодежи. Нынешний багаж России — культурный, исторический, социальный, философский и религиозный — это не многообразие, а лишь одна живая традиция, которую все знают, помнят и могут передать своим детям. Это советская традиция. И ее триумфальное возвращение в последние годы — это и есть признание того, что ничего другого в России не осталось.
 
Таким образом, «церковное возрождение 2.0» стало важным этапом формирования постсоветской гражданской религии, обеспечивающей идеологическую поддержку государству в консолидации нации. И это во многом предопределило те формы и идеологические конструкции, которые являются опорными в сложившейся модели развития государства и общества. Протоиерей Андрей Ткачев прямо говорит о богоизбранности Владимира Путина, о «периоде расцвета народа Божьего» в годы его президентства и призывает молиться за него: «Бог подарил нам на период восстановления и укрепления нашей многострадальной, бедной и исплакавшейся Родины верховного главнокомандующего и Президента Российской Федерации по имени Владимир, по отчеству Владимирович, по известной фамилии. И нужно признать истину: это Божий человек ... Мировая политика — это великая подлость. Подлей Америки трудно найти политическую систему; подлей современной Европы и гаже и ниже ее трудно что-нибудь придумать. Играя с этими подлецами лицом к лицу, здороваясь с ними, потом умывая руки, он играет и обыгрывает их — и молодец! И с ним помазание и благословение Господне»[8]. Первый заместитель синодального отдела по взаимодействию с обществом и СМИ доктор философских наук Александр Щипков прямо встает на защиту наследия коммунистического прошлого: «Мы видим, как тема декоммунизации используется нашими ближайшими соседями в целях дерусификации. Можем ли мы лить воду на эту идеологическую мельницу? Разумеется, нет, не можем. Поэтому мне кажется естественным принять временный мораторий на любую войну с политическими символами в России, какое бы происхождение они ни имели»[9].
 
Однако, несмотря на то что церковь делала акцент не на творческом усилии по освоению современной культуры, а на апелляции к прошлому, реконструкции практик XVIII—XIX веков, многое сделано и для движения вперед. Историк Алексей Беглов признает: «Мы имеем дело не с механическим восстановлением когда-то утраченного, а с процессом инкультурации, с творческим процессом вхождения церкви в современную — модерную и постмодерную — культуру России и всех стран постсоветского пространства»[10]. Другое дело, что найти верные слова для объяснения этого церковь не смогла.
 
«Церковное возрождение» завершилось. Это был маркер переходного периода, времени неопределенности. Православная интеллигенция пережила в эти годы романтический подъем и обращение к церкви, а для клира и церковной иерархии эти годы стали временем тревог и опасностей. Выбор в пользу «церкви империи» уже сделан, и церковные институты, соответствующие этой модели, сформированы. Это выбор стабильности, которую гарантирует только близость к государству и покровительство монарха или любого другого авторитарного правителя. Об этой близости клир и епископат читали в семинарских учебниках. Фактически это единственная модель отношений, о которой у них сложилось внятное представление. Новый этап истории православия в России можно так и назвать — неоимперским — или, учитывая взаимопроникновение советских и православных традиций, неосоветским.
 
Ключевые слова: русское православие, церковное возрождение, постсоветские исследования, империя
Keywords: Russian orthodoxy, Church revival, Postsoviet studies, empire.



[1] Д. Биллингтон, Россия в поисках себя, М.: “Российская политическая энциклопедия” (РОССПЭН), 2005, с. 12.
[2]    Митрополит Смоленский и Калининградского Кирилл, “Норма веры как норам жизни”, Независимая газета, 16 февраля 2000, URL: http://www.ng.ru/ ideas/2000-02-16/8_norma.html
[3]    Константин Харчев, “Гаванская ловушка для патриарха”, НГ-Религии, 18 мая  URL: http://www.ng.ru/ng_religii/2016-05-18/5_gavana.html
[4]     “Роль истории в личности. Владимир Мединский о мифах и фактах”, Российская газета - Неделя, № 6762 (191), 28 августа 2015, URL: https://rg.ru/2015/08/26/ lichnost.html
[5]     “‘Ночные волки’ снова отправились из Москвы ‘на Берлин’”, ТАСС, 29 апреля URL:http://tass.ru/obschestvo/3249876
[6]     “Religious Belief and National Belonging in Central and Eastern Europe”, 10 may URL: http://www.pewforum.org/2017/05/10/religious-belief-and-national-belonging-in-central-and-eastern-europe/
[7]     Епископ Смоленский и Вяземский Пантелеимон, “Люди помнят о Боге, но забыли о Христе”, Журнал Московской Патриархии, № 10, 2012, с. 45.
[8]     Протоиерей Андрей Ткачев, “Человек, который не мыслит себя вне своей страны. Почему надо молиться за Президента Владимира Путина?”, Православие. ру, 11 марта 2016, URL: http://www.pravoslavie.ru/91384.html
[9]    Александр Щипков, “Необходим мораторий на любую войну с политическими символами в России”, Интерфакс-религия, 16 марта 2017, URL: http://www. interfax-religion.ru/?act=analysis&div=221
[10]       Beglov Alexey, “Through Thick and Thin”, Russia Profile, 19.09.2011. URL:http:// russiaprofile.org/culture_living/45540.html
 

Категории статьи: 

Оцените статью: от 1 балла до 10 баллов: 

Ваша оценка: Нет Average: 10 (1 vote)
Аватар пользователя esxatos