Антихрист - Антология

Антихрист - Антология
В предлагаемой книге впервые предпринята попытка собрать в единое целое малоизвестные и практически недоступные тексты русских философов, которые могли бы прояснить для читателя историю апокалиптических настроений, историю битового и философского мистицизма.
 
Размышляя о явлениях антихриста, русские люди осмысливали реалии отечественной истории и прогнозировали будущее. Сопровождающие издание статьи раскрывают сюжет об антихристе на фоне философских пристрастий разных эпох отечественной истории. В «Комментарии» даются подробные биографические справки об авторах текстов, проясняются «темные места», расшифровываются исторические реалии.     
                     

Антихрист - Из истории отечественной духовности - Антология

Сост. коммент. А.С. Гришина, К.Г. Исупова.
М.: Высш. шк., 1995. — 415 с. 
ISBN 5-06-003053-9                                                                 
 

Антихрист - Из истории отечественной духовности - Антология - Содержание

  • К. Г. Исупов. Русский Антихрист: сбывающаяся антиутопия
ЗНАМЕНИЯ
  • С. Яворский. Знамения пришествия антихристова и кончины мира
  • С. М. Соловьев. Монах Самуил (Страница из истории раскола)
  • Ф. М. Достоевский. Великий инквизитор
  • К. Н. Леонтьев. Над могилой Пазухина
СОВРЕМЕННЫЙ АПОКАЛИПСИС
  • B. C. Соловьев. Краткая повесть об Антихристе
  • H. A. Бердяев. Великий Инквизитор
  • B. П. Свенцицкий. Антихрист. Записки странного человека
  • C. А. Аскольдов. Религиозный смысл русской революции
  • Н. О. Лосский. О природе сатанинской (По Достоевскому)
  • Г. П. Федотов. Об антихристовом добре
  • B. Молчанов. Антихрист
  • C. Н. Булгаков. Апокалипсис Иоанна
БЫСТЬ ПРИ ДВЕРЕХ...
  • Я. С. Друскин. Дьявол
  • Д. А. Андреев. Роза Мира
  • Й. Рот. Антихрист
  • А. Мацейна. Тайна подлости
  • A. C. Гришин. Миф об антихристе в русской истории и литературе конца XIX—XX веков

Антихрист - Из истории отечественной духовности - Антология - Исупов - Русский Антихрист: сбывающаяся антиутопия

 
Отвечая традиционным для русской истории умонастроениям «конца века», наше время занято интенсивным производством новых, а также реставрацией старых социальных мифов. Как в эпоху И. Новикова, а потом Александра I, затем на рубеже XIX—XX вв., множество людей — от обывателей до академиков — увлечены ныне постижением «тайн натуры» (в современном варианте «нерациоидных объектов», «неопознанных явлений» и т. п.). Вернулась мода на оккультное знание, сверхчувственное постижение, масонство.
 
Когда нормой жизненного ритма становится перманентная катастрофа, горизонт исторической надежды немедленно сужается в эсхатологиче­скую перспективу, по центральной оси которой выстраиваются столь знакомые и неизменно впечатляющие знамения последних времен. Композиция символических свидетельств «конца истории» строится по-разному, но по некоей национальной привычке на первом плане апокалиптического «иконостаса» с достойным особого комментария постоянством все отчетливее прорисовывается образ Антихриста. Как всякий древний символ, этот образ обладает самодостаточной убедительностью. Тем менее стоит удивляться оперативной его эксплуатации в журнально-политической «злобе дня» , а в качестве риторического аргумента — и в исторической публицистике.
 
Существует множество подробных обзоров святоотеческих памятников, трактующих Антихриста . С появлением на Руси переводов греческой и латинской патристики, посвященных образуи срокам явления «человека беззакония», начался и не прекращается поиск претендентов на черный трон. К XVIII веку этот процесс приобретает взрывной характер: эпоха Петра Великого затопляется лавиной эсхатологических сочинений (их количество не раз уточнялось, начиная с «Каталога...» Павла Любопытного5 и кончая современными историками раскола ).
 
Ни один вселенский оппонент Бога, включая наиболее приметных персонажей демонологии и самого Князя Тьмы, ни одна персонификация Мирового Зла не привлекли к себе столь внимания, как Антихрист. Очень скоро осознанная как перманентная историческая угроза, о которой твердят тексты наивысших степеней сакрального авторитета7, неясная фигура Антихриста воспринимается как именно «фигура»: ее очертания Легко накладывались и совпадали с обликами оперативно разыскиваемых исторических претендентов. Самое популярное в этом ряду лицо, конечно, Петр I.
 
Через Преображенский приказ прошли сотни раскольников — обличителей государя-Антихриста. Петровский указ о веротерпимости 1702 г. был перечеркнут указом 1716 г., по которому беспоповцев следовало заковывать «в клетки двойного оклада».
 
Нетрудно вообразить, какие чувства вызвало принятие православия Екатериной: духовным воспреемником она имела царевича Алексея Петровича, «следовательно, самому Петру она в духовном родстве приходилась внучкою. А духовное родство ценилось русским гораздо выше родства кровного». Поэтому брак Петра с Екатериной «вызвал переполох», а последующая за известными событиями казнь сына «поразила русских в самое сердце»8.
 
Вот один из бесчисленных «негативов» Петра Великого, который мы встречаем в сочинении керженского проповедника Козьмы Андреева (погиб в застенке в 1716 г.): «В самой плоти его, на лице, и на челе, и на всех удех его, даже до ногу его, образ и начертание мерзости запустения, латынства, якож брадобритие богомерзкое, и чела оголение, и покровение на главе, по обычаю поганых немцев и люторцов, и прочая вся одежда его латынская, паче же бесовская. <...> Еже есть сатана и преисподний бес сиречь дух лукавый, латынский и римский» .
 
Впечатляющее своим драматизмом житие монаха Самуила (тамбовского дьячка Осипа Выморкова), составленное СМ. Соловьевым1 , а позднее развернутое в подробный очерк М.И. Семейским11, свидетельствуют об особой устойчивости темы царя-Антихриста, вызывающего в памяти имя другого царя-Антихриста — Нерона. Рим первый и Антихристов Град — Петербург («Четвертый Рим») сливаются в сознании людей старой веры с обликом «папежной» Европы. Московское благочиние «Третьего Рима» и «вавилонская блудница» на Неве образовали антитетическую тему на ранних этапах диалога двух столиц. Репутация Петербурга как Града Обреченного своим 6 рождением обязана апокалиптическому сюжету; она сохранилась до начала XX в.
 
Православные церковные публицисты отдавали себе отчет в возможных социальных последствиях распространения ереси об императоре-Антихристе. Понадобился авторитет Стефана Яворского, чтобы противостать Григорию Васильевичу Талицкому и его последователям. С этой целью Яворский пишет трактат «Знаменья пришествия Антихриста» (М.,1703) и «Увещание», в которых оспариваются антихристовы приметы в деяниях Петра13.
 
Оставляя в стороне неплохо изученную старообрядческую эсхатологическую литературу, напомним читателю только об одной чрезвычайно важной для движения образа Антихриста в русской культуре концепции. Она выдвинута федосеевцами, поморами Выговской пустыни и некоторыми керженскими авторами. Это учение о «духовном антихристе», расколовшее в 1701 г. и без того не слишком монолитное старообрядческое движение на два русла: одни толкуют природу противо-Бога «чувственно» (т. е. в согласии с евангельским преданием), вторые — «духовно» (Антихрист — невидимое Мировое Зло, от века положенное в мире).
 
Вот аргументация Феодосия Васильева в пользу последнего мнения: «Антихриста уже впредь не ожидайте в чувство, но по сему разумейте: егда Христос на землю явился и с человеки поживе, не царствовал он чувственно на земле,— тако и Антихрист не имать в чувство быти» 4. «Духовная» трактовка Антихриста внесла принципиально новые моменты в идеомиф: теперь Антихриста можно было понять не только как конкретную личность, но и как состояние мира на финальном этапе его истории. Эти представления могли пересекаться в точке того рода убеждения, по смыслу которого стихия злого отыскивает среди людей медиумов сатанинских инспираций. Так вопрос о судьбе Антихриста в русской культуре и истории разворачивается перед исследователем в антитезах добра и зла, правды и кривды, веры и лжеверы, Божьего Промысла и Божьего попущения.
 
История русского Антихриста может быть описана и как история русской государственности. Державоустроительные мероприятия, социальное экспериментаторство, всякого рода утопические инициативы, военные неудачи, эпидемии и голодный мор, дворцовые катастрофы, внутренние мятежи могли восприниматься — и воспринимались — обыденным сознанием эсхатологически.
 
В 1722 г. инквизитор Воронежской епархии Гурий Годовиков вынужден был заниматься распространившимися слухами о явлении царя-Антихриста. Его приходу в городишко Тавров предшествует молва о повальной смерти младенцев, о том, что царь клеймит людей и посты не соблюдает (Петр посетил эти места в декабре 7 1722 г., чтобы распорядиться о переносе воронежской верфи на речку Тавровку)  . А слухи ширились.
 
У русского царя-Антихриста и семья — антихристова: дочь Петра императрица Елизавета именовалась в народе «антихристовой дочерью». Столетие спустя нашествие «двунадесяти языков» породит народную молву: Наполеон — Антихрист. «Русский народ,— замечает С. Булгаков,— пережил ... нашествие Наполеона как некий образ антихристовой угрозы» .
 
Коль скоро внешние враги нации принимают обличье Антихриста, носители внутренней угрозы также воспринимаются в аспекте чужого. Обыватель думал: Петр наводнил Россию иностранцами; упразднил исконные обычаи, одежду, домашний быт; выстроил иноземный град на опасном краю отечества; говорит не по-нашему; унизил веру и якшается с басурманами; по всей державе снуют шпионы; святая Русь, видевшая в своих землях Андрея Первозванного, край святых подвижников и предстоятелей, из твердыни отчей веры обращена в застенок православия.
 
Социальная практика Антихриста есть прежде всего переименование и торжество чужих имен над традиционной знаковой реальностью. Поэтому царь-Антихрист — лжеименной царь. Феномен самозванства, составивший в отечественной истории самостоятельный сюжет, органично вплетен в ее эсхатологические перспективы. Из какого бы пространства ни приходили самозванцы на царствие, из «латышской» Польши или с Урала, они опознаются по признаку чуждости.
 
В ироническую симметрию тому факту, что тексты высшей сакральности приходят на свою новую родину как тексты чужого языка (непонятность и загадочность греческого памятника — источник дополнительного пиетета перед Священным Писанием, так и страх перед Антихристом питается тем же архаическим представлением, в соответствии с которым «новое» есть «пришлое» и, стало быть, «вредное». В Антихристе, по иронии истории, дана вечная парадигма бунта против «своего» путем простой перемены знаков в сфере поведения и ценностей. В этом смысле многие типы антиповедения («юродивый», «уход», «парадоксалист» «ницшеанец») психологически изоморфны поведению «Антихриста» при всем несходстве непосредственных мотиваций и преследуемых целей...
 

Категории: 

Благодарность за публикацию: 

Ваша оценка: Нет Average: 7.9 (8 votes)
Аватар пользователя brat Alexandr