![Рецензия на книгу "Старообрядцы. Другие православные". Алексей Муравьев. Москва, Эксмо. 2021. 144 с. (Серия «Религия. Старообрядчество»).](https://esxatos.com/sites/default/files/styles/large/public/field/image/st_0.jpg?itok=lJ8KDWWQ)
Рецензия на книгу "Старообрядцы. Другие православные". Алексей Муравьев
Не секрет давно и история русского раскола – написано множество книг, научных статей, снято несколько фильмов, даже целый сериал – «Раскол» (слова замечательного режиссёра, снявшего сериал - Николая Досталя, скончавшегося год назад, украшают обложку книги). Старообрядцы разных толков и согласий активно участвуют в общественной жизни и представлены в сети.
Автор книги говорит – да, остались, и много. «Старообрядцы своим существованием напоминают: раскол не исцелен, ответы на главные вопросы не даны, успокаиваться нельзя, надо иметь смелость пойти до конца, кажется, только так можно смотреть в будущее нашей страны и нашего народа». Алексей Владимирович Муравьёв неспроста так радикален – он не просто историк-востоковед, религиовед и специалист по истории восточного христианства. Он, как по-хорошему и подобает автору подобной книги, ещё и практикующий старообрядец, и мне нередко доводилось встречать его на общих для нас по религиозно-журналистским интересам мероприятиям, нередко в традиционной рубахе староверов – очень он в ней органично смотрелся.
По его мнению, всё дело в языке, а точнее, в его недоработке. «Да, мы научились говорить на языке мультикультурализма, толерантности, полицентричности, умеем строить нелинейные модели, но ди сих пор наш разговор о событиях великого раскола идет в терминах ересиологов III – IV вв., которые изобрели христианскую этнографию». Оригинальность – для меня – подхода автора в том, что он предлагает любопытный вариант эволюции представлений о маргинальных группах. Сначала нежелательную для большинства группу стигматизируют как «ересь», затем «еретичность» постепенно утрачивается и в дело вступает этнография. «Черта проводится сначала между разными идеями, а потом сознается как черта между народами». Сомневаюсь, что подобное правило универсально и может быть применено для истории всех или даже многих гетеродоксальных культов, однако в случае старообрядцев оно однозначно сработало. После раскола в России появилось не только два православия, но и два народа – староверы-старообрядцы и православные, они же никониане.
И пытаясь разобраться в причинах этого события, автор предлагает для начала отказаться от языка ненависти – не употреблять в дальнейшем стигматизирующих слов «ересь», «еретики» и «раскольники». А затем отказаться от нескольких привычных понятий – отказаться для понимания того, почему и наши предки в XVII веке отказались от чего-то существенно важного, что позволяло осуществлять культурную преемственность. Муравьев предлагает понятие «герменевтическая камера» - своего рода «культурный механизм, позволяющий понять прошлое как часть нашей идентичности». Автор считает, что «национальная форма культуры есть результат особой перекодировки заимствований», и вот это устройство и было сломано и выброшено в ходе раскола.
Ответственные за этот демонтаж отказали Руси-России в связи с Византией, и с тех пор все попытки «назначить» Москву то наследницей Византии, а то и Третьим Римом были ничем иным, как недоразумением, смело заявляет Муравьёв. Только-только начавшая обретать собственную государственность и культурную идентичность, Русь в XVI веке столкнулась с вызовами времени, и ей пришлось «изображать» из себя Византию, полагает автор.
Не останавливаясь на первых двух событиях, упомянем, какую роль автор в контексте своего исследования отводит Смуте. Роль эта, по его мнению, эпохальна – «смутное» время он называет осевым, а «Схема, заложенная в Великую Смуту, оказалась практически универсальной для дальнейшей русской истории. По одну её сторону – Древняя Русь, по другую – Новая Россия с ее экономическим и культурным преобразованием. Старая Русь была связана с византийским идеалом, Новая Россия – с западноевропейским. Посреди этих двух тенденций стоит период системной перестройки». Я привёл эту пространную цитату, чтобы читатель яснее уловил мысль автора и смог бы согласиться с ней – чего, на мой взгляд, трудно не сделать, или же оспорить.
Корни современного противостояния – или противопоставления – России Западу автор также усматривает в «смутном времени»: «Смута выступила политическим и культурным разрывом с Западом (). В результате этого поворота Запад из партнера стал стратегическим соперником и даже отчасти врагом всего русского мира. Проявилась одна из трагических черт русской истории: тяготение экономическое (а затем и культурное) к Западу вступало в противоречие с духовным императивом. Алексей Михайлович, а затем и Петр разрешили это противоречие в самом радикальном смысле. Они выбрали Запад, а на Руси стали круто ломать всю древнюю духовную традицию».
Маленькая, но важная ремарка о вождях старообрядчества: «будущими старообрядцами были совсем не «замшелые ретрограды» из диких сел и деревень, а церковная элита – специалисты по мировоззрению и модернизации».
Интересно уточнение генезиса двух основных направлений староверия – поповцев и беспоповцев. Как утверждает автор, первые были традиционными православными и решили строить своё новое церковное устройство на византийско-древнерусской основе. Вторые оценивали «новины» как знак грядущего светопреставления и были реформаторами «по протестантскому типу – с авторитетом наставника, с эсхатологией и в чем-то сродни западному протестантизму».
И незадолго до революций 1917 года в России сложилась новая «карта религиозных идентичностей, в которой наряду с новообрядцами существовали и старообрядцы – «социально-неопределенная группа населения, связанная исторически с неприятием реформ XVII века и связанной с ними государственности нового типа». Но существование этой новой социальной группы закончилось вместе с Российским государством, едва начавшись и так и не сформировавшись полностью. «Старообрядчество исчезло. Остались старообрядцы – как идентичностный тип», завершает свою мысль Муравьёв.
Буквальные последствия и проявления этих реформ и тенденций представлены в приведённой цитате Б.Я Кожурина, где тот сетует на деградацию древнерусских традиций церковного пения. «Увлечение западным пением в XVIII веке было так сильно, что меняли даже внешность церковных певчих, дворовых девок стригли и одевали в мужскую одежду, чтобы и они пели в церквах высокими голосами. () Наконец, дошли до того, что оратория «Тебе Бога славим» исполнялась под аккомпанемент колоколов, барабанов, пушечных выстрелов из орудий и сопровождалась фейерверком!». Можно представить себе весь ужас ревнителей и ценителей старины при виде такого непотребства… и уже сложно вообразить их реакцию на святотатства века XXI.
И один из них, расценивавший роль Руси как правопреемницы Ромейского царства, оказался в несколько неудобном положении. «К последним принадлежали русские люди, иные из них, как старец Филофей, например, даже считали, что Москва есть Третий Рим. И вот, этот Третий Рим вдруг смачно плюнул в свой византийский исток и стал явственно протягивать руки навстречу Западу, который испоганил алтари константинопольских храмов в 1204 году и прислал поляков и Лжедмитрия в 1604-ом… Это выглядело именно как отказ от идеи Третьего рима и сдача всех позиций. Именно это увидели в реформах Никона его противники. Оставалось только решить: это новая репетиция конца, его предвестие, или действительно история Рима и мира завершилась?».
Сам эпохальный собор Муравьёв и вовсе ни во что не ставит: «Собор 1666-1667 гг. был очевидным фарсом, который власть разыгрывала, с одной стороны, против староверов, а с другой – избавляясь от ставшего ненужным Никона. Документы собора производят странное впечатление: стороны не слышат и не понимают друг друга».
Тут Муравьёв проливает свет и на историю терминологии. И поповцы и беспоповцы провозглашались официальной пропагандой «раскольщиками» и злоумышленниками, в ответ же были наречены не только никонианами, но и еретиками.
Важнейшей вехой стало присоединение митрополита Босно-Сараевского Амвросия к старообрядцам, благодаря чему последние получили трехчинную иерархию, став теперь уже не сомнительной «сектой», а полноценной иерархической Церковью, но альтернативной Церкви новообрядной.
Не жалует автор и компромиссный выбор некоторых «теплохладных» православных – единоверие. По мнению Муравьёва, это «своего рода униатский проект, призванный создать буферную зону для старообрядцев, желающих присоединиться к реформированной синодальной Церкви. () Однако единоверие не смогло создать для себя новой идентичности – и по большей части занималось демонтажом идентичности старообрядческой под видом консервации богослужебных диковинок».
В результате революционных катаклизмов старообрядцы разделили участь своих оппонентов-никониан, вступив «в эпоху затяжного кризиса, приведшего к его (старообрядчества – Г.Я.) численному умалению и частичному идейному распаду». Автор считает, что староверам досталось даже больше, чем новообрядцам, ведь их было меньше, и потому потери оказались существенней. В 1938 году на свободе остался лишь один старообрядческий архиерей – епископ Калужско-Смоленский Савва. Общее число верующих по всей России сократилось до нескольких сотен тысяч и продолжало уменьшаться.
Староверы вместе со всем русским народом поддержали борьбу против захватчиков, на войну шли даже самые критичные по отношению к советскому государству староверы-часовенные. «В их понимании немцы были виновны и в никонианском расколе, который староверы объясняли как вторжение западного духа». В знаковом 1943 была восстановлена и работа старообрядческой архиепископии на Рогожке, параллельно с реабилитацией новообрядческой Церкви и других религиозных институций СССР.
Глава третья, «Старообрядцы как предмет мифологизации» посвящена деконструкции множества мифов о староверах, коренящихся в самом факте существования двух взаимно непризнаваемых, но очень похожих православия. Из недоумения, как объяснить и что делать с этой религиозной двойственностью и возникли такие явления, как никонианское учение о «каноничности», идеология гонений на диссидентов и разнообразие мифов о старообрядцах. Причём последние не особенно старались мифологизировать новообрядцев в ответ, тем более что «слишком уж очевидными и известными были факты жизни современной им новообрядной церкви», пишет Муравьёв.
И подчеркивает (прямо-таки буквально) – «главным в отношении староверов был миф об их политическом злоумышлении и ереси как о связанных явлениях. Критика царя и властей, нормальная в Византии и отраженная в церковной истории, из которой староверы черпали свои образцы, рассматривалась как «крамола», «хулы» и бунт в Московском царстве». То есть авторитаризм государственного устройства привычен россиянам ещё со времён Ивана Грозного, что само по себе, конечно, не новость.
Сам первый, миф о Аввакуме как крамольщике заслуживает упоминания не только по причине злободневности вопроса, упомянутого выше, но вытекающей из неё актуальности сложной проблемы православного и, шире, христианского патриотизма.
Миф о старообрядческом изуверстве и самосожжениях автор также развеивает довольно легко. Основную почву для первой его части создал замкнутый образ жизни беспоповцев, которые, будучи особенно строгими христианами, никаких «изуверств» практиковать не могли. А вот «соседи староверов, разные хлысты, странники-нестароверы и скопцы, вполне могли практиковать эзотерические и порой довольно экзотические обряды, радения и ритуалы. Только к старообрядцам это все не имеет никакого отношения», заключает Муравьёв.
Что же до самосожжений, то в основном они провоцировались практикой насильственного обращения в старую веру, когда христиане выбирали добровольную смерть вместо отпадения от веры или надругательств. И если даже Аввакум поначалу хвалил таких мучеников веры, то уже в 1691 году инок Евфросин в «Отразительном писании о новоизбранном пути самоубийственных смертей» признал самосожжения «противоречащими идее Старой Веры и вообще христианской этике».
Ещё один миф, о «лесной» и антигородской природе староверия вообще возник едва ли не благодаря романам П. И. Мельникова «В лесах» и «На горах». В действительности же староверы стали органичной частью городского населения ещё в XVIII веке.
Миф о реакционности и ретроградстве староверов столь же наивен и глуп, как и подавляющее большинство прочих, просвещает читателя автор. Признаюсь, я и сам долгое время был его невольной жертвой. Он в целом просто отражает «народное недоверие прогрессу вообще и техническому прогрессу в частности». Однако сегодня можно отыскать лишь единичные случаи, например, среди часовенных в Сибири, «стоящих против всех достижений цивилизации и пользующихся деревянной сохой и деревянной ложкой». Однако такие, казалось бы, явные признаки староверов, как русские рубахи-косоворотки или сапоги, которыми отмечены городские старообрядцы – тоже лишь редкие ностальгические реликты уходящей культуры. В целом же «к прогрессу староверы относились и относятся с пониманием и уважением», сообщает Муравьёв и напоминает о совсем не ретроградных купцах Морозовых. А также предпринимателях Рябушинских и таком малоизвестном факте, как финансирование староверами первой футбольной команды России.
Мифу о «порождении большевизма из староверия» автор ответственно и обоснованно посвящает несколько страниц. В частности, он отмечает, что в недавнее время этот миф популяризовал покойный историк А. Пыжиков. Тезис последнего в том, что «старообрядцы стремились к разрушению социальной системы романовского государства», сталинская империя строилась на старообрядческих моделях, а сам Сталин, «уничтожив основные классы старой России, вернул страну к той развилке, на которой и разошлись пути «новой» России и старообрядцев». Муравьёв прямо называет его идею «абсолютно искусственной» и выдвигает против всего этого поветрия несколько увесистых аргументов. Во-первых, уехавшие после революции староверы поддерживали белогвардейцев. Во-вторых, даже прельщённые антиромановской риторикой социал-демократов XIX века (а позже и большевиков века XX-го) староверы из беспоповцев, разобравшись в истинных целях и задачах «борцов с режимом», перешли в лагерь их противников. Большинство поповцев также не поддерживали большевиков, «но и прямо выступали за подавление любого революционного движения и за запрет революционных партий».
Миф о том, что старообрядцы будто бы не желали единства русского православия, автор комментирует так. Хотя в 1925 и в 1970 г. РПЦ и «выступала с примирительными словами в адрес старых обрядов и даже отменила проклятия собора 1667 г. на старое богослужение, но ничего не сказала о том, что с XVII в. в России – два православия. И РПЦ не смогла предложить никакого решения, кроме присоединения староверов к ней».
Ещё один занятный миф – «о приверженности старообрядцев натуральным продуктам и о том, что староверы не пьют вина». Якобы приверженцы ЗОЖ, старообрядцы действительно не приемлют лишь табак во всех его видах, чему был сам свидетелем. Водка у них также не в почёте, другое дело вино. Его большинство старообрядцев умеренно себе позволяет. А «к пьянству и алкогольному злоупотреблению староверы относятся по-прежнему плохо».
Однако эта приверженность старине, традициям, корням, та самая «коренная русскость» была, в отличие от русскости нового формата (и наследовавшей ей идеологии «русского мира»), совершенно дружелюбна и толерантна. «Например, староверы, жившие на юге России, свободно сосуществовали с еврейскими торговцами, нередко превосходя их изобретательностью и предприимчивостью, а в Забайкалье они с таким уважением относились к буддийским монастырям, что им одним позволяли селиться в непосредственной близости от буддистов». Думаю, излишне будет здесь напоминать о «православных» черносотенцах и столь же православных миссионерских антибуддийских текстах и акциях…. Более того, «их национальная самоидентификация не имела признака паранойяльности (страха врагов). В отношении староверов к «другим» были заложены зерна толерантности, которую привыкли видеть только на Западе».
И в продолжение темы немного о мифе о закрытости староверов. С одной стороны, староверы были законопослушными гражданами – до такой степени, что Александр II всю личную охрану комплектовал из старообрядцев. С другой стороны, уважение к законам «кончалось ровно там, где эти законы наступали на «правду Божию». Старообрядцы обманывали полицию, скрывались от неё, выправляли для своих «беглых» попов и епископов поддельные паспорта и выдавали их за других людей».
Важна главка о том, кем староверы считают никониан. Вопреки имеющемуся мнению, что для староверов новообрядцы – это какие-то «зачумленные», проклятые, с которыми нельзя и за стол сесть, в действительности всё иначе и сложнее. «Официальная модель Раскола была такой: «от Церкви отпали бунтовщики – но Церковь должна их вернуть в своё лоно». Староверы же оперировали совершенно иной моделью Раскола: на Церковь напали еретики, но она осталась при своих старых принципах и «ушла в бегство».
В главе четвёртой автор для полноты и завершенности картины описывает «Некоторые отличительные черты старообрядческого мировоззрения и их смысл». Перечислим их вкратце.
По вопросу отношения между Церковью и властью старообрядцы предпочли раннехристианский идеал: «За власть христиане молятся, но стараются держаться подальше от неё». Или же, как альтернатива государственно-церковному министерству романовской эпохи, предлагалась древнерусско-киевская модель – там Церковь представляла собой самостоятельный институт, не подконтрольный государству, но, напротив, по-человечески и по-Божески блюдущий его. Очевидно, что представителям централизованной и авторитарной власти такая модель была явно не по вкусу.
Проблема разночтения человеческого имени Христа – Исус или Иисус столь же нелепа, сколь и запутана. Здесь камень преткновения – принципы транскрипции, а вернее, эволюция мигрирующего по разным языкам и культурам имени. И, конечно, в Никоновском произволе. При передаче сначала в греческий, а затем и в славянские языки еврейское имя Йешу превратилось в Исуса – так и поныне пишут и читают сербы, болгары и украинцы, напоминает автор. «Но Никону пришло в голову, что надо писать имя иначе, чтобы оно побуквенно повторяло полное греческое написание! Такого прежде никогда не бывало. Сам принцип транскрипции был отражением идеи отказа от самобытности даже в написании имен и копирования даже в ущерб традиции». Что и говорить, печальная во всех отношениях история. Но автор на этом не останавливается и демонстрирует и другие развороты вопроса. «Написание IИ и произношение с двумя i шло вразрез с тогдашним общеславянским узусом».
Прочие различия – в том же духе и стиле. Например, книжная справа. Действительно, в переводах богослужебных книг было множество ошибок – как и во всех переводных традициях. Но «их исправление везде и всегда было долгим процессом, ни нигде и никогда не решалось путём одномоментной реформы с жестким отказом от старой традиции. () Ну и, наконец, было множество мест, которые в XII-XV вв. переводили и понимали лучше, чем украинские справщики в XVII-м столетии! Иными словами, они просто портили текст, думая, что улучшают и исправляют его».
Сокращение богослужения и ритуальных действий – опрощение и сокращение есть привычный признак вырождения во всех традициях. «Добила» староверов замена погружного крещения обливанием или даже кроплением головы, ведь даже греческое слово «ваптисма», то есть крещение, означает именно погружение. Так ещё Иоанн Креститель крестил, уж простите за тавтологическую риторику.
Завершает свою небольшую, но столь содержательную книжку автор таким оптимистическим пассажем: «… старообрядцы сохранили древнерусскую культуру и выработали особый модернизированный тип мышления, который может очень пригодиться России и ее народу в деле духовного и социального развития и отхода от того архаического и во многом плачевного состояния, в которое их ввергли столетия непродуманных реформ, смут, бунтов, революций и репрессий». Пожалуй, не остаётся ничего иного, как разделить с автором его благочестивые чаянья.
Категории статьи:
Оцените статью: от 1 балла до 10 баллов: