Махов - Средневековый образ: между теологией и риторикой

Как известно, визуальная культура Средневековья в значительной мере была основана на убеждении, что изображение можно читать как текст. Восприятие изображения нередко определялось глаголом «читать» — начиная с письма папы Григория Великого епископу-иконокласту Серену Марсельскому (600 г.), в котором папа защищает священные образы и вместе с тем осуждает поклонение им. «Мы хвалим, что ты запретил им [образам] поклоняться (adorari), но осуждаем их разрушение», — пишет Григорий; однако, если образам нельзя поклоняться, то какова их цель? Здесь следует знаменитое рассуждение, которое, по мнению Ж.-К. Шмитта, «можно рассматривать как основу отношения Западной Церкви к религиозным образам»: «Одно дело — поклоняться изображению (pictura), другое — узнавать из изображения историю, которой надо поклоняться. Ибо что грамотному писание, то понимающим неграмотным — изображение, ибо из него неграмотные видят, чему они должны следовать; его читают те, кто не знает букв». Так идея чтения применяется к визуальным образам, а вместе с этим применением возникает парадокс: неграмотные тоже могут читать.

Александр Евгеньевич Махов - Средневековый образ: между теологией и риторикой - Опыт толкования визуальной демонологии

• М.: Издательство Кулагиной — Intrada, 2011. — 256 с.

• На обложке использована композиция «Страшный суд» с тимпана собора в Бамберге (ок. 1230). Фотография автора.

• Книга содержит 331 черно-белую и 90 цветных иллюстраций.

Александр Евгеньевич Махов - Средневековый образ: между теологией и риторикой - Опыт толкования визуальной демонологии - Содержание

Введение: визуальный образ и narratio poetica

I. ТЕОЛОГИЯ ОБРАЗА

«НОГА ГОРДЫНИ»

ОТЧУЖДЕНИЕ от порядка

• Утративший порядок в себе: «нет ни веса, ни меры, ни числа...»

• Пребывание вне порядка: «оставившие свое жилище»

МНОЖЕСТВЕННОСТЬ как утрата единственности: «легион»

• «...преображается в ангела света»: замаскированный демон

УМАЛЕНИЕ: «стал меньше себя»

• Дьявол-животное. Демонологический бестиарий

  • ЗМЕЙ

  • ДРАКОН

  • ЛЕВ

  • КОШКА

  • ДРУГИЕ КОШАЧЬИ: ЛЕОПАРД, РЫСЬ

  • ВОЛК

  • СОБАКА

  • ЛИСА

  • МЕДВЕДЬ

  • ОБЕЗЬЯНА

  • РОГАТЫЕ: ТЕЛЕЦ, КОЗЕЛ, ТУР, ЕДИНОРОГ ВЕПРЬ

  • КРЫЛАТЫЕ: ВОРОН, КОРШУН, ВОРОБЕЙ, НЕТОПЫРЬ

  • ЛЕВИАФАН

  • ЖАБА

  • ЯЩЕРИЦА, САЛАМАНДРА НАСЕКОМЫЕ, ПАУКООБРАЗНЫЕ

• Умаленный человек

  • «ДЕРЕВЕНЩИНА», ДИКАРЬ, УМИРАЮЩИЙ, ШУТ

  • ПОЛУЧЕЛОВЕК: ОНОКЕНТАВР, САТИР

  • УМАЛЕНИЕ ВОЗРАСТОМ: РЕБЕНОК, СТАРИК

  • УМАЛЕНИЕ ЧЕРНОТОЙ: «ТЕНЬ СМЕРТИ», ЭФИОП

  • УМАЛЕНИЕ НАГОТОЙ

  • УМАЛЕНИЕ МИМИКОЙ И ЖЕСТИКОЙ: СМЕХ, ВЫСУНУТЫЙ ЯЗЫК

ДЕМОНЫ и иные: визуальные фигуры противостояния

• Искуситель

  • ПРЕДЛАГАЕТ — ПОДНОСИТ

  • ПОДСТРЕКАЕТ

  • ОТВЛЕКАЕТ, ПЫТАЕТСЯ ПРЕПЯТСТВОВАТЬ

• Обладатель, «князь мира», палач

• ДЕЙСТВИЯ И ЖЕСТЫ

  • ОБЛАДАНИЯ И ДОМИНИРОВАНИЯ

    • Тащить

    • Вести

    • Попирать Оседлать, давить Нести

    • Оковывать, связывать Рукопожатие: immixtio manuum

    • Обнимать-обхватывать, хватать, касаться

    • Лизать

    • Испражняться, блевать

    • Предъявлять документ

  • ДЕСТРУКТИВНЫЕ ДЕЙСТВИЯ

    • Пожирать

    • Бить

    • Удушать

    • Демон-воин: оружие и другие орудия

    • Создавать помехи

  • Побежденный

    • Пронзание

    • Попрание

    • Оседлание

    • Избиение

    • Обжигание

    • Оковывание. прирученный и полезный дьявол

II. РИТОРИКА ОБРАЗА

ФИГУРАТИВНОСТЬ как комбинаторика

• Фигуры добавления

• Фигуры убавления

• Фигуры перестановки

• «Фигуры мысли»: сравнение, conciliatio, антитеза, гипербола

• Операция замены: метафора

ОСОБЕННОСТИ средневекового фигуративного образа

• Амфиболия

• Орнаментализация тела

• Пример разработки визуального мотива: игра со змеем

МНОГОЦВЕТНОСТЬ

Заключение

Предметно-именной указатель

Указатель библейских цитат

Abstract

Александр Евгеньевич Махов - Средневековый образ: между теологией и риторикой - Опыт толкования визуальной демонологии - Введение: Визуальный образ и narratio poetica

Освященная авторитетом Григория Великого формула pictura quasi scriptura укореняется в культуре Средневековья. Валафрид Страбон (в первой половине IX в.) варьирует формулу, игрой словоформ подчеркивая ее парадоксальность: «pictura est quaedam litteratura illitterato», «изображение — некая буквенность для безбуквенного». В 1025 г. синод в Аррасе особо рассматривает вопрос о церковных изображениях и подтверждает правильность аналогии между письмом и изображением: «Неграмотные, которые не могут понять Священное Писание», созерцают (contemplantur) Христа «посредством линий изображения (per quaedam picturae liniamenta)».

Но в самом ли деле мир изображений служит Библией для одних лишь неграмотных? Не следует забывать, что и грамотные предавались чтению образов: Бернар Клервоский (в «Апологии к Вильгельму») сокрушается о монахах, которые больше любят «читать в статуях, чем в книгах (legere libeat in marmoribus quam in codicibus)». Монахи, которые способны читать книги, предпочитают им визуальные образы.

Итак, созерцать священные образы — все равно что читать; аналогия кажется понятной и не требующей дальнейших уточнений. Однако, на наш взгляд, здесь и возникают самые интересные вопросы, которые заставляют нас воспринимать аналогию «чтение — созерцание» не как очевидность, но как отправной пункт дальнейшего исследования. Что, собственно, значит «читать»? Разные тексты Средневековье читало по-разному: к тексту философа, тексту поэта, тексту Библии и т. п. применялись разные принципы чтения и понимания.

Какому же типу текста подобно изображение? Если мы ответим на этот вопрос, то получим возможность перенести на изображение принципы, по которым строится словесное высказывание определенного рода. Но какого все-таки рода?

Нам представляется, что коррелят визуальному высказыванию нужно искать в той словесной области, которую мы сейчас называем художественной литературой. Однако средневековье не знало такого понятия, оперируя совсем иными терминами: такими, как narratio fabulosa (Макробий в комментарии на цицероновский «Сон Сципиона»), narratio poetica (Тьерри Шартрский, комментарий на «Риторику к Гереннию»). Принципиальное отличие средневекового narratio poetica от современного концепта художественной литературы состояло в том, что «поэтическое повествование» не рассматривалось как некая самостоятельная область, обособленная от философии и теологии, но лишь как особый модус изложения философских и религиозных истин. В средневековом понимании поэтическое повествование представлялось неким покровом (integumentum, velamen), накинутым на истину, одновременно ее и скрывающим, и открывающим. В разработке этого представления немаловажную роль сыграло рассуждение Макробия о fabula (вымысле, баснословии) из комментария на цицероновский «Сон Сципиона». Макробий задается вопросом, позволено ли философам посредством ложного, вымышленного, баснословного (т. е. посредством fabula) говорить об истинном, и дает положительный ответ: существует такой вид повествования, где «понятие о священных вещах изложено под благочестивым покровом вымыслов, облаченное в достойные вещи и имена».

В своем рассуждении Макробий формулирует по крайней мере два важных различения. Во-первых, он различает предмет изображения (argumentum) и собственно ткань повествования (contextio narrationis) — т. е. ту совокупность конкретных образов и их последовательность, в которую предмет облечен. Во-вторых, он различает в повествовании различные типы истинности. Лживым или истинным могут быть и argumentum, и contextio narrationis; при этом лживый, измышленный contextio narrationis может содержать и ложный, и истинный argumentum. Второй случай — когда посредством ложного рассказывают истинное (argumentum истинен, но его истинность показывается посредством «измышленного и ложного»), — собственно, и соответствует поэзии в ее средневековом понимании. Средневековый читатель античных поэтов воспринимал буквальный смысл их текстов как лживое иносказание, скрывающее истину. Так, Теодульф Орлеанский («О книгах, которые обычно читаю») о своих литературных штудиях сообщает следующее: «И читаю то Помпея, то тебя, Донат, то Вергилия, то говорливого Назона. Хотя в их словах немало вздорного, все же под ложным покровом таятся многие истины».