Ляху - Люциферов бунт Ивана Карамазова

Люциферов бунт Ивана Карамазова - Виктор Ляху
Богословские  исследования
В мировой науке давно уже сложилась и стала общепризнанной традиция соотносить образ Ивана Карамазова с целым рядом масштабных, метафизически-знаковых персонажей мировой литературы.  "Братья Карамазовы" стоит перечитать после книги Виктора Ляху. В "поэтике памяти" Достоевского особое место занимал художественно-образный мир Библии, который становится для него в творческом плане определяющим интертекстом, "великим напоминанием". В книге Виктора Ляху образ Ивана осмысляется как аллюзия на "первоангела Денницу".
 
В книге Виктора Ляху необычное прочтение Достоевского - образ Ивана Карамазова осмысляется как аллюзия на "первоангела Денницу".
Библейский сюжет о Люцифере, восставшем против Творца, стал, по мысли автора книги, для русского художника парадигмой, которая была им востребована в логике собственной интертекстуальной стратегии. С оглядкой на смыслы библейского прототекста Достоевский художественно воплотил в "Братьях Карамазовых" фундаментальную идею своей эпохи, идею бунтующего своеволия.
 
Кульминацией этой борьбы стало, в конце концов, как писал сам художник, "столкновение двух самых противоположных идей, которые только и могли существовать на земле: человекобог встретил Богочеловека".
 

Виктор Ляху - Люциферов бунт Ивана Карамазова - Судьба героя в  зеркале библейских аллюзий

Серия «Богословские  исследования».
М.: Библейско-богословский институт св. апостола Андрея, 2011.-282 с. 
ISBN 978-5-89647-258-2 
 

Виктор Ляху - Люциферов бунт Ивана Карамазова - Судьба героя в  зеркале библейских аллюзий - Содержание

Об Иване Карамазове, библейском Люцифере и райских ослушниках (В. Н. Захаров)
Введение 
Глава 1 Библейская аллюзия: ее природа и место в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» 
  • Природа аллюзии: семантические границы понятия
  • Формы интертекстуального взаимодействия
  • Вербальные параллели
  • Тематические параллели
  • Структурные параллели
Глава 2 Иван Карамазов и библейский Люцифер: метафизическое родство в типологических параллелях
  • Иван Карамазов как аллюзия на Люцифера: приметы родства в статуарных констатациях
  • Прототипичность Ивана Люциферу в деструктивных и созидательных интенциях
  • Диалектическое единство формулы «pro et contra»
Глава 3 Диалектика характера Ивана Карамазова и трагедийная природа его бунта: от статики к динамике
  • Дополнительные свидетельства о библейской прототипичности люциферианца XIX столетия
  • «Черт», «сатана», «Люцифер» — библейский контекст
  • О «довременном» провиденциальном «секрете» черта как архетипическом мотиве
  • Явление Ивана Карамазова в мирском граде Скотопригоньевска
  • «Схватка» в граде Божием, Скотопригоньевском монастыре: искусительное богомыслие Ивана
  • Идейное столкновение Ивана Карамазова с отчим домом: прельщение «царства Карамазовых»
  • О вере и неверии люциферианца-парадоксалиста
  • Отчий дом «пал»: «треть» карамазовского царства — в соблазне
  • Трагическая тяжба «светоносного» Ивана-Люцифера с Богом 
  • Два равновеликих богоборца — библейский Иов и скотопригоньевский Иван — торжество отчаяния и надежды
  • Справедливость Божия и слезинка ребенка
  • Демиург новой Вселенной: «титаническая гордость человекобога»
  • Тяжба Ивана Карамазова со Христом
  • Христология от Ивана
  • Антроподицея versus христодицея
  • Via dolorosa Ивана Карамазова: «завтра крест...»
  • Апокатастасис или вечная гибель Скотопригоньевского Люцифера
Заключение
Библиография
Именной указатель
 

Виктор Ляху - Люциферов бунт Ивана Карамазова - Судьба героя в  зеркале библейских аллюзий - Библейская аллюзия: ее природа и место в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»

 
Природа аллюзии: семантические границы понятия
 
Намереваясь перечитать роман Достоевского «Братья Карамазовы» как текст, в котором многое определяется фронтальным и притом действенным присутствием библейских аллюзий, считаем необходимым начать хотя бы с краткого обозрения тех накоплений относительно природы и возможностей аллюзии, которые сложились в современной науке. Накопления эти (многообразные характеристики механизмов и типов аллюзий) на сегодняшний день настолько значительны и обширны, что мы сознательно обрекли себя на предельную конспективность в освещении этого богатого материала. Такое именно – пунктирное – обозрение тем более законно для нас, поскольку аллюзия не является специальной целью наших усилий. Мы только нуждаемся в предварительном теоретико-методологическом самоопределении и хотим сориентироваться в том, что сделано до нас в этой особой области теоретиками литературы.
 
Понятие «аллюзия», базовое для нас, давно уже вошло в систему общепризнанных и постоянно работающих в литературоведении представлений и категорий. Соответствующий термин обрел в современной науке о литературе свой вполне определенный и значительный статус. Однако, как это часто бывает в самых разных областях науки, термин этот не приведен пока к необходимой и достаточной семантической определенности, устойчивой внятности и, что особенно важно, внутренней системности, которая придала бы ему органичную целостность. Словарные расшифровки понятия «аллюзия», как правило, весьма скупы, недостаточно четки или, напротив, отличаются сомнительной ясностью, обретаемой за счет упрощения, сужения понятия, одномерности характеристики его. С другой стороны, определения аллюзии выглядят порой схоластичными и, в силу той или иной поверхностности, удручающе однообразными. Последнее, конечно, можно считать как раз свидетельством некоего «единства» и «устойчивости», обретенных наукой в интересующих нас определениях, но такое именно единство и такая устойчивость отнюдь не радуют нас, поскольку ими не упраздняется внутренняя аморфность. Заметим, что сама аморфность эта часто порождает своего рода шаблоны. Так, в «Литературном энциклопедическом словаре» (1989 г.) в противоречии с фронтальной установкой самих составителей его, с декларацией о «преимущественном внимании к современному значению и употреблению терминов», аллюзия как раз определяется отнюдь не «современно», а через простое повторение (и притом в усеченном виде) формулировки из другого достаточно авторитетного, но все-таки далеко уже не новейшего источника – «Краткой литературной энциклопедии». «Аллюзия (от лат. allusio – шутка, намек), – читаем мы в этой последней, – в худож. лит-ре, ораторской и разг. речи – одна из стилистич. фигур: намек на историч. cобытие или лит. произведение, которые предполагаются общеизвестными, напр. „Слава Герострата“, „Перейти рубикон“, „Пришел, увидел, победил“». Сравним с определением из «Литературного энциклопедического словаря»: «Аллюзия (от лат. аllusio – шутка, намек) в худож. лит-ре., ораторской и разг. речи – одна из стилистич. фигур: намек на реальный политич., историч. или лит. факт, который предполагается общеизвестным».
 
Нельзя не признать: очевидное совпадение, перекличка может рассматриваться как отрадная солидарность во вполне дельном представлении о предмете. Только представление это, на наш взгляд, слишком общее. И в том и другом определениях мало даже теоретической конкретики, хотя бы подозрений о внутренней сложности понятия, его неодномерности и вследствие этого потенциальной полифункциональности, обнаруживающей себя в разных технологических изводах, экспликациях. В сущности, не в том беда, что два источника вторят друг другу, а в том, что они до такой степени буквально повторяют друг друга, что, можно сказать, ни на йоту не продвигают науку, не стимулируют поиски более сложных, богатых представлений о предмете, создают иллюзию окончательной выясненности там, где, по большому счету, мы, в общем-то, только начинаем.
 
Сказанное не означает, тем не менее, что сегодня нам вообще не на что опереться в работе над теми или иными конкретными художественными текстами, насыщенными аллюзиями. При всех различиях в конкретике оценок и суждений у исследователей нет «посягательств» на сущностные границы важного для нас понятия. Разночтения в «разбегающихся» определениях «аллюзии» касаются, как правило, только частностей, порою весьма даже серьезных по-своему, но все-таки частностей, расхождения в которых, не обеспечивая принципиального продвижения вперед, не лишают нас, однако, некоей общепризнанной стартовой базы.
 
Мы утешаем себя здесь и тем принципиальным соображением, что в искусствознании (в литературоведении, в частности) вообще не может быть «чудовищно совершенной» (Н. Г. Чернышевский) терминологии. Последняя всегда вызывает какие-то законные досады у вечно ищущих умов. Но достоинство и правомочность таких досад не стоит преувеличивать. В реальных обстоятельствах достаточно продуктивными могут быть и весьма предварительные терминологические достижения. С ними можно хотя бы начинать и даже некоторое время продолжать конкретную поисковую практику. Скажем более, в искусствознании иная недоговоренность, недоочерченность, так сказать, термина может оказаться полезнее в живом конкретном исследовании, нежели какая-нибудь скоропалительная, самоуверенная определенность. В этом смысле мы безусловно солидарны с Е. А. Цургановой, которая во «Введении» к энциклопедическому справочнику «Современное зарубежное литературоведение» специально оговаривает: «…точность литературоведения и его терминологии принципиально отлична от точности естественных наук и их языков. Литературоведение имеет дело не с анализом вариантов парадигмы высказываний, а с оригинальным, особенным текстом, что само по себе исключает возможность абсолютной унификации терминологии».
 
Как бы то ни было, в режиме широкого поиска мы всё же и теперь уже обнаруживаем в разных источниках целый ряд весьма существенных и притом основательных характеристик интересующего нас предмета, природы аллюзии и ее возможностей. В них, в этих характеристиках, уже определен до известной степени некий достаточный в качестве «стартового капитала» уровень нормативности в представлениях об аллюзии и очерчены хотя бы самые общие семантические границы понятия; вырисовываются некоторые «работоспособные» критерии, которыми уже и сегодня можно руководствоваться в новых попытках, направленных на углубленное осмысление аллюзийных художественных текстов, в том числе и такого специфического, как роман «Братья Карамазовы».
 
Переходя теперь к суммарному изложению того, что долго и непросто накапливалось нами в общении со специальной литературой, работами, посвященными проблеме аллюзий, напомним, что в самом процессе накопления мы на всех этапах ограничивались тем, что можно назвать «собирательством». Не поддаваясь на часто возникавшие «провокации», порождавшиеся нестройными впечатлениями (разного рода несогласиями с теми или иными авторами в целом и отдельными их суждениями), мы не считали необходимым пытаться что-либо усовершенствовать в самой теории аллюзии как таковой. Она, как мы оговаривали выше, не сложилась еще окончательно: многое в ней подлежит поверке, критическому анализу и непременному развитию, уточнениям, углублениям разнородных составляющих ее. Но задачи эти будут решать другие люди – те, кто давно связал себя с этой особой проблематикой как с областью специальных своих интересов. У нас же интерес свой. Он лежит в плоскости историко-литературной по преимуществу. Поэтому мы изначально сказали себе, что для нашего первого опыта системного обозрения и осмысления библейских аллюзий в романе «Братья Карамазовы» довольно и того уже, что все-таки не вызывает у нас сомнений, представляется достаточно стимулирующим и в необходимой степени страхующим от совсем уж убыточных, катастрофических издержек, потерь в ходе реального исследования; довольно и тех обретенных нами в самых разных источниках описательных (констатирующих) и аналитических суждений об аллюзии, которые существенно помогли нам в теоретическом самоопределении в пользу конкретного историко-литературного исследования. Иначе говоря, мы вполне удовлетворились тем, что обрели некий теоретический плацдарм, с которого для нас стало возможным начать наше наступление на специфический романный материал, тотально аллюзированный в библейском коде текст «Братьев Карамазовых».
 
 

Категории: 

Ваша оценка: от 1 до 10: 

Ваша оценка: Нет Average: 8.3 (6 votes)
Аватар пользователя DikBSD