Морескини - История патристической философии

История патристической философии - Клаудио Морескини
Отношение между христианством и философией (естественно, греческой) издавна рассматривалось как один из аспектов более широкого взаимодействия между христианством и греко–римской культурой.
 
Образование «христианской философии» объяснялось в прошлые времена (в частности, в эпоху, когда процветала герменевтическая парадигма, установленная филологической наукой или, так или иначе, наукой либеральной и позитивистской) эллинизацей в той или иной мере новой религии под влиянием культуры, с которой она вступала в контакт.
 
По мере постепенной евангелизации греко–римского общества проявлялась, параллельно этому процессу, ярко выраженная «грецизация» христианской религии. Вследствие этого, христианство осваивало не только языческие литературные формы, но и культурный инструментарий, который был достоянием греческой философии во всех её проявлениях.
 
Очень скоро, то есть уже после первых серьёзных встреч между двумя формами культуры и цивилизации, а именно — между иудейской и христианской культурой, с одной стороны, и греко–римской, с другой, мы наблюдаем становление христианской философии: сначала в более поверхностных формах, а затем во все более и более разработанном виде.
 
Это, если быть немногословным, и есть критерий интерпретации, предоставленный нам филологической наукой XIX в. со всеми её ощутимыми достоинствами.
 

Клаудио Морескини - История патристической философии

 
М.: Издательство «Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина», 2011, 864 с.
ISBN 978-5-87245-170-9
 
Claudio Moreschini
Storia della filosofia patristica. Brescia, Editrice Marcelliana, 2004.
 

Содержание

Глава первая ВСТРЕЧА РАННЕГО ХРИСТИАНСТВА И ЯЗЫЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ

 I. ХРИСТИАНСТВО И ЯЗЫЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА ВО II ВЕКЕ
II. БОГ ЕДИНЫЙ ИЛИ БОГ ПЕРВЫЙ? 
III. ГНОСТИЦИЗМ
IV. АПОЛОГЕТИКА,
V. ЦЕЛЬС
 

Глава вторая АЛЕКСАНДРИЙСКАЯ ШКОЛА

I. ПАНТЕН
II. КЛИМЕНТ АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ
III. ОРИГЕН
IV. ГРИГОРИЙ ЧУДОТВОРЕЦ
V. МЕФОДИЙ

Глава третья  ХРИСТИАНСКАЯ ФИЛОСОФИЯ ЭПОХИ ЛАТИНСКОЙ АПОЛОГЕТИКИ

I. ТЕРТУЛЛИАН
II. ХРИСТИАНСКАЯ ФИЛОСОФИЯ В III ВЕКЕ НА ЗАПАДЕ
 

Глава четвертая ЭПОХА КОНСТАНТИНА

I ЯЗЫЧЕСТВО И ХРИСТИАНСТВО В ЭПОХУ КОНСТАНТИНА
II. ПОРФИРИЙ
III. АРНОБИЙ,
IV. ЛАКТАНЦИЙ
V. ЕВСЕВИЙ

Глава пятая ЭКЛЕКТИЗМ ЛАТИНСКОЙ ХРИСТИАНСКОЙ МЫСЛИ В IV И V ВЕКАХ

I. ИЛАРИЙ ПИКТАВИЙСКИЙ
II. ХАЛКИДИЙ
III. ИЕРОНИМ
IV. ЮЛИАН ЭКЛАНСКИЙ
 

Глава шестая ЗАПАДНЫЙ ПЛАТОНИЗМ

 
I. МАРИЙ ВИКТОРИН
II. АМВРОСИЙ
III. АВГУСТИН
IV. КЛАВДИАН МАМЕРТ
V. БОЭЦИЙ
 

Глава седьмая  ГРЕЧЕСКИЙ ПЛАТОНИЗМ В IV И V ВЕКАХ

I. ПИСАТЕЛИ-АРИАНЕ
II. ОТЦЫ-КАППАДОКИЙЦЫ
III. СИНЕСИЙ КИРЕНСКИЙ
 

Глава восьмая ФИЛОСОФСКАЯ КУЛЬТУРА ГРЕЧЕСКОГО ХРИСТИАНСТВА IV И V ВЕКОВ

 
I. АФАНАСИЙ
II. ДИДИМ АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ
III. НЕМЕСИЙ ЭМЕССКИЙ
IV. ФЕОДОРИТ КИРСКИЙ И ЕГО ОКРУЖЕНИЕ
V. КИРИЛЛ АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ
VI. ШКОЛА ГАЗЫ
 

Глава девятая  ХРИСТИАНСКАЯ ГРЕЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ В VI И VII ВЕКАХ

I. ПСЕВДО-ДИОНИСИЙ АРЕОПАГИТ
II. ИОАНН ФИЛОПОН
III. МАКСИМ ИСПОВЕДНИК
 

Глава первая ВСТРЕЧА РАННЕГО ХРИСТИАНСТВА И ЯЗЫЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ

Уже было немало написано о контактах, возникавших между христианством на первом этапе его распространения и греческой философией, и уже выявлены основные элементы, на основании которых развертывается подобного рода исследование. Но эта проблема, помимо всего прочего, вписывается и в тематически более широкую сферу изысканий: речь идет не только об отношениях, сложившихся между христианством и греческой культурой, но и об одном моменте, окрашенном более в исторические и социологические тона, а именно, о распространении новой религии, о «Христовом шествии по Римской империи», как озаглавлено одно весьма назидательное эссе, принадлежащее перу Паоло Синискалько.

Для начала все же представляется необходимым проставить хотя бы некоторые акценты: реально, в самые первые времена распространения христианства, еше нельзя говорить о «патристической философии», но только о процессе ассимиляции, носившей самый общий характер и включавшей, среди прочих реалий и прочих ориентиров литературного порядка, также и усвоение основ философии.

Мы имеем при этом дело с разрозненными элементами, почерпнутыми из греческой философии, которые встраиваются во все более упорядоченный контекст полемики с язычниками, помогая самостоятельному осмыслению этих элементов с целью превратить их во вспомогательное средство, входящее в инструментарий рациональных подходов к Откровению, которым располагала та культура, в русле которой оказалось зарождавшееся христианство, даже если Откровение само по себе не нуждалось ни в рефлексии, ни в философии.

Но убежденность в том, что вера не должна быть «слепой» (хотя именно в этом упрекали язычники христиан), сформировалась очень быстро: и запросы, которые как бы изнутри предъявлялись к евангелизации, осуществлявшейся в мире обширной и глубокой культуры, сделали еше более насущной для христиан необходимость сравняться в своих философских познаниях с язычниками, даже если теоретически дело евангелизации протекало подчеркнуто отстранение от ценностей философии как таковой, отношение к которой было неизменно настороженным.

Сам факт, что греческий язык стал вскоре языком Церкви, способствовал существенному вкладу языческой культуры в формирование христианского учения и проповеди. Некоторые новозаветные авторы, такие, к примеру, как Лука, написавший третье Евангелие и Деяния Апостолов, излагали свои тексты на правильном греческом языке. Пролог к Евангелию от Луки задуман как введение к целому ряду повествований, каждое из которых рассматривается как продолжение предыдущего. А именно это предполагала греческая историографическая традиция, особенно, когда требовалось подчеркнуть документальный характер собранного материала. К тому же самой миссионерской деятельностью настоятельно диктовалась необходимость передавать благовестие христианства в формах, не слишком удаленных от языческого культа, чтобы язычники могли быть более восприимчивы к этой новой для них вести.

Сентенция Менандра, извлеченная из его «Таис», процитирована в 1 Кор. 15, 33 («худые сообщества развращают добрые нравы»); цитата из эллинистического поэта Арата, вдохновлявшегося стоической философией («Явления», 5) вложена в уста Павла, произносящего свою речь в Афинском Ареопаге (Деян. 17, 18: «Мы Его и род»). Эта речь, кстати, может достаточно точно передать христианскую проповедь такою, какая была адресована всем философам, за исключением эпикурейцев и стоиков (возможно, потому, что они исповедовали материализм), даже если, при ближайшем рассмотрении, она содержит аргументы, свойственные именно стоикам.

Сказанное Павлом может расцениваться не в качестве ipsissima verba, т. е. слов, принадлежащих непосредственно ему, но как определенный тип публичной миссионерской речи христиан тех времен, рассчитанной на языческую аудиторию. В ней традиционному языческому политеизму противопоставляется существование трансцендентного Бога (концепция, которая едва ли была приемлема для эллинистических философов), Который при этом (и это признавали, в свою очередь, и стоики) является Творцом и Управителем, промышляющим о мире и о людях. С формальной точки зрения Послания Павла могут быть отнесены к эпистолярной литературе учительного и философского содержания, которая являлась привычной для читателей-язычников: достаточно вспомнить Сенеку, автора «Писем кЛуцилию».

Павел — с учетом тех образов и той аргументации, к которым он прибегает, — находился, судя по всему, под влиянием кинико-стоической диатрибы. Аллегорическое истолкование событий и персонажей Ветхого Завета (Гал. 4, 22 и сл.; 1 Кор. 10,1 и сл.), известное, разумеется, и в рамках иудаизма, являлось также и приемом современной Павлу стоической философии, которым она пользовалась при изъяснении гомеровской поэзии.

 

Категории: 

Ваша оценка: от 1 до 10: 

Ваша оценка: Нет Average: 9.9 (14 votes)
Аватар пользователя Андрон